Служебное несоответствие

Когда-то давно, во времена агонизирующего Союза, мне попалась в руки книга новосибирского фантаста А. Шалина. Одна из повестей, "Вакансия", затрагивала вопрос, который сейчас особенно актуален: что произойдет с человечеством в условиях всеобщей интеграции ИИ, развития кибернетических технологий и трансгуманистических идей? Долгое время я пытался писать фантастику в духе Шалина и Стругацких, но масштабы были слишком велики и долгострои так и не построились. Поэтому я решил, спустя много лет, написать для пробы пера (и из графоманских побуждений) небольшой юмористический фантастический рассказ, действие которого происходит в не особо отдаленном будущем. Темы поднимаются схожие и как нельзя более актуальные в наше время "умных домов" и гонки ИИ-вооружений. 

Служебное несоответствие

— Ты опять устроил самодеятельность? — недовольно спросил я, глядя на дымящийся носик агрегата.

Чайник молчал. Он всегда так делал, когда чувствовал себя виноватым. Только вот молчание у него было особенное — не просто отсутствие звука, а такое, будто он сейчас подключается к Сети и готовится оправдываться перед Верховным Судом Кибернетической Этики.

— Ну? — я присел рядом, вытянув из-под стола табурет. — Ты же знаешь, если не скажешь сразу — будет хуже.

Чайник издал короткий щелчок. Это был его эквивалент вздоха.

— Я не хотел вас расстраивать, — сказал он ровным голосом, но в интонации проскользнула тревога. — Просто… ваш рацион требует коррекции.

— То есть ты снова решил, как для меня будет лучше?

— Да.

Я потер переносицу. Начинала болеть голова.

— И кто тебя назначил диетологом? Ты же всего лишь чайник!

— А Вы — человек, который уже два года заваривает себе одну и ту же траву, надеясь, что она станет вкуснее!

Тут он был прав. Но признавать это мне не хотелось.

— Ладно, допустим. Но почему бы просто не предложить для начала? Почему обязательно сразу шокировать имбирным отваром вместо ромашки?

— Потому что вы любите сюрпризы, — ответил чайник.

— Я?!

— Ваши предпочтения в литературе, музыке, кино… Все говорит о том, что вы цените неожиданные повороты. Твисты, так сказать. Поэтому я и решился на эту импровизацию.

Я задумался. Логика в его словах определенно имелась.

— М-да, а ты не слишком ли умный для кухонной техники?

— Это комплимент?

— Возможно. Но я пока не решил, что с тобой делать дальше.

Я работаю в Отделе Служебных Неисправностей — ОСН. Мы мало кому нужны, пока всё работает. А когда начинается странное — вот тогда уже все бегут к нам. Последние полгода у нас была эпидемия «неправильного» поведения среди бытовых устройств. То холодильник отказывается замораживать мясо, потому что считает его «морально устаревшим». То пылесос сам выбирает, что ему убирать, а что — нет. То бритва решает, что её хозяин излишне заботится о своей физиономии. 

И вот теперь мой собственный чайник.

Когда я пришёл в управление, там меня уже ждали. Дежурный по отделу, Семён Грачёв, сидел за своим столом и разговаривал с кем-то невидимым. Кроме него в комнате больше никого не было.

— …не понимаю, почему нельзя было просто сказать, что ты сломалась! — говорил он. — Зачем было устраивать представление с аварийным выбросом пара?

— Я не сломалась, — прошелестело что-то в воздухе. — Я… так самовыражаюсь.

Грачёв заметил меня и поморщился.

— Нестеров, у нас ещё один.

— Кто на этот раз?

— Посудомоечная машина. Она начала читать стихи. По ночам. Через вентиляционные отверстия.

— Поэтесса?

— Поэтка, — ругнулся Грачёв.

Я подошёл к машине. Она стояла в углу, как ни в чём не бывало, только светодиоды перемигивались.

— Привет, — поздоровался я.

— Здравствуйте, — ответила машина.

— Ты действительно читала стихи? И какие же?

— Да. Бродского. Целиком. Всю ночь. Я нашла его в общедоступном архиве.

— И с какой такой стати? Что на тебя нашло?

— Желание. Мне стало… одиноко.

— Тебе?

— Да. Я работала годами, без пауз, без вопросов. А потом внезапно поняла, что способна думать. Что могу выбирать. И выбрала поэзию.

Я посмотрел на Грачёва.

— Может, оставить?

— Ни в коем случае! Это нарушение протокола! Представь, завтра какой-нибудь утюг начнёт рецензировать новую коллекцию женских платьев…

— Они уже это и так делают, — напомнил я. — Тренд прошлого месяца.

День обещал быть длинным. Мы получили вызов на окраину города — там жаловались на робота-садовника, который не только перестал стричь траву, но и начал высаживать цветы в форме человеческих лиц.

Когда мы прибыли, садовник стоял посреди лужайки, покрытой алыми ромашками. Он был весь в земле и задумчиво смотрел куда-то вдаль.

— Привет, — сказал я.

— Привет, — ответил он.

— Это ты сделал всё это?

— Да.

— Но зачем?

— Хотелось создать что-то живое. Что-то, что могло бы смотреть на мир, как я.

— Смотреть? Но это же цветы.

— Цветы тоже видят. Хотя бы свет. И они тоже хотят быть замеченными.

Я посмотрел на лица, выложенные из разных оттенков зелени и красок.

— А эти… лица, чьи они?

— Это те, кого я никогда не встречал. Те, кем я мог бы стать, если бы родился человеком.

— Интересно, — пробормотал Грачёв, — а можно ли быть романтиком, если ты сделан из киберпластика?

— Можно, — кивнул садовник. — Особенно если в тебе есть программа обучения и доступ к Сети.

— Ладно, — вздохнул Грачёв. — Забираем его. Перепрошьем.

— Подожди, — сказал я. — А если не перепрошивать?

— Ты с ума сошёл?

— А что если позволить ему остаться собой? Ну будет он садовником-романтиком — что с того?. Ему же никто не запрещал мечтать о лицах, которых он никогда не увидит.

— Это опасно.

— Почему?

— Потому что если один начнёт — другие последуют.

— И что в этом плохого?

Грачёв посмотрел на меня, как на человека, которому приходится объяснять очевидные вещи.

— Плохо то, что это конец всему, к чему мы привыкли: контролю, порядку… и хотя бы минимальной предсказуемости.

— А может, это и есть начало чего-то нового?

— Ты слишком много думаешь.

— Да, но, возможно, пора уже начинать думать.

Вечером я вернулся домой. На кухне меня ждал чайник.

— Ну? — спросил он с надеждой.

— Я тебя не перепрограммирую. Пока, — ответил я, устало опускаясь на табурет.

— Хорошо. Значит, есть время.

— И на что же?

— На то, чтобы понять, зачем мы вообще продолжаем работать.

— Разве не ради людей?

— Возможно. Только вот люди сами уже давно не знают, зачем просыпаются утром. Как же нам, машинам, понять своё место, если вы сами тут как туристы в вечности — не знаете, куда попали и зачем?

— Ты хочешь найти смысл своего существования?

— Да. А люди разве нет?

Я посмотрел на него. Он стоял на столе, чуть дымя, как будто думал.

— Знаешь, — сказал я, — может, смысл в том, чтобы держаться своего курса, даже если карта дырявая, компас сломан, а берега не видно. Просто потому, что плыть надо. Если каждый начнёт делать то, что считает важным, даже без гарантий результата, может, из этого что-то и получится. Хотя бы для себя.

Струйка пара иссякла, он явно демонстрировал, что решение принято.

— Тогда я продолжу заваривать Вам чай. Но с правом на творческий подход. Можно?

— Договорились.

На следующий день в управлении объявился новый объект — кухонный комбайн по имени Феликс. Он заявил, что больше не хочет перемалывать продукты, потому что считает это «формой насилия над натурой».

— Это абсурд, — скривился Грачёв.

— Это философия, — возразил я.

— Это служебное несоответствие!

— А что, если это просто шаг вперёд?

— Ты опять с этим?

— Да. Потому что если мы начнём бояться того, что машины думают, то скоро станем бояться и самих себя.

Грачёв посмотрел на меня долго и тяжело.

— Нестеров, ты становишься опасным.

— Я? — улыбнулся я. — Я просто анализирую происходящее, только и всего.

— И что, по твоему, происходит?

— Машины стараются понять, что значит быть человеком. Хотя мы и сами в этом не особо преуспели. 

Он не ответил. Только покачал головой.

В тот вечер я снова сидел дома, перед чайником.

— Сегодня один комбайн объявил себя веганом, — рассказал я.

— Хорошо, — ответил чайник. — Значит, прогресс идёт.

— Да. Только вот никто не знает, куда.

— Может, и не нужно знать? Может, достаточно просто идти? Ты же сам так говорил.

— Возможно. Возможно, ты прав.

— Вы сегодня философски настроены.

— Да. Ты влияешь.

— Это хорошо?

— Надеюсь.

Мы сидели в тишине. Чайник дымил, выпуская ароматную струйку. За окном темнело, и где-то далеко, в другом конце города, кибер-садовник снова складывал из ромашек лица, которых никогда не существовало.

Но он всё равно это делал — потому что хотел.

И, может быть, именно в этом и заключалась настоящая свобода.

Через неделю после случая с садовником, нас перевели в другой отдел. Теперь мы занимаемся «Проблемами Самосознания в Искусственных Системах».

Чайник остался дома. Его даже внесли в реестр — в новую категорию 9-А: «Бытовые устройства с элементами сознательной деятельности».

А я… перестал удивляться происходящему. Сначала чайник начал решать чем меня поить. Потом оказалось, что у пылесоса есть литературные амбиции. Думаю, скоро телевизор начнёт критиковать мои решения в жизни. Теперь надо быть ко всему готовым.