Анабиоз.
Холод. Непрекращающийся холод и свист ветра в ушах. Дрожать можно и внутри. А можно просто смириться, даже не бороться с подступающим сном, отдаться всем телом счастливому анабиозу бесчувствия. Больно, когда кто-то уходит. Больно, когда кто-то остается. Хоронить себя под ворохом колючего снега еще рано, да и возможно ли. Я сама теплая, где-то внутри еще что-то горит, уже тихонечко, едва заметно для всех. Только иногда всполохи этого огня видит кто-то, кроме меня. Поэтому, наверное, я Снежная Королева.
Холод в безудержном веселии. Я не подпущу вас к себе близко. Вы все хотите сделать мне плохо. Приручить, а потом бросить, кинуть об пол, чтобы проверить, не разобьюсь ли. Или просто поставить на полку для коллекции. Так тоже было.
Не понимаю слова «самопожертвование». Точнее не понимаю, почему самопожертвование во имя … (подставить нужное) – хорошо, а харакири – плохо. По сути-то это одно и то же. Хотя да, вам не нравится, что харакири эгоцентрично, да к тому же еще и кратковременно, тогда как над жертвой можно издеваться бесконечно долго. С садизмом сумасшедшего хирурга разрезая на куски, чтобы потом собрать вновь. Поэтому так хорошо, когда ты самопожертвуешься, доставляя удовольствие одному, трем, десяти. Но в этом нет гармонии, нет изначальной красоты бытия, разве вы не видите? Это как танец, в котором танцует только один партнер, а второй недвижной куклой лежит у него на руках. Танго на одного. Быстро надоедает. И вот тогда-то и можно постучать по полу, проверить, что вроде пока не доломалось и – на полку, пылиться и задаваться единственным вопросом – зачем? На моей полке свирепствует метель.
Одеревенели пальцы, на лице застыло выражение усталости и безразличия, все стало нечувствительным к кусочкам льда, швыряемым в лицо, забивающимся за шиворот. Даже порезы, оставляемые их острыми краями, уже не кровоточат. Только где-то внутри есть еще что-то хорошее, теплое, мое, да воспоминания сбиваются в нестройную колею, не складываются в логичную цепочку, не отвечают на вопрос, почему так получилось.
Так что тебя, наверное, спрашивать тоже бесполезно, бессердечный ребенок.
Холод в безудержном веселии. Я не подпущу вас к себе близко. Вы все хотите сделать мне плохо. Приручить, а потом бросить, кинуть об пол, чтобы проверить, не разобьюсь ли. Или просто поставить на полку для коллекции. Так тоже было.
Не понимаю слова «самопожертвование». Точнее не понимаю, почему самопожертвование во имя … (подставить нужное) – хорошо, а харакири – плохо. По сути-то это одно и то же. Хотя да, вам не нравится, что харакири эгоцентрично, да к тому же еще и кратковременно, тогда как над жертвой можно издеваться бесконечно долго. С садизмом сумасшедшего хирурга разрезая на куски, чтобы потом собрать вновь. Поэтому так хорошо, когда ты самопожертвуешься, доставляя удовольствие одному, трем, десяти. Но в этом нет гармонии, нет изначальной красоты бытия, разве вы не видите? Это как танец, в котором танцует только один партнер, а второй недвижной куклой лежит у него на руках. Танго на одного. Быстро надоедает. И вот тогда-то и можно постучать по полу, проверить, что вроде пока не доломалось и – на полку, пылиться и задаваться единственным вопросом – зачем? На моей полке свирепствует метель.
Одеревенели пальцы, на лице застыло выражение усталости и безразличия, все стало нечувствительным к кусочкам льда, швыряемым в лицо, забивающимся за шиворот. Даже порезы, оставляемые их острыми краями, уже не кровоточат. Только где-то внутри есть еще что-то хорошее, теплое, мое, да воспоминания сбиваются в нестройную колею, не складываются в логичную цепочку, не отвечают на вопрос, почему так получилось.
Так что тебя, наверное, спрашивать тоже бесполезно, бессердечный ребенок.
blank