Просто о сложном

Так я и покупаю сейчас себе разные электронные игрушки. Как в старые добрые времена. Ну, как сказать, игрушки... Зачем, в сущности.

Я долго занимался музыкальным продакшеном. Писал много музыки, хотел этим жить, зарабатывать, радоваться первым успехам во взрослом шоу-бизнесе. Но существовала очень серьёзная, неразрешимая проблема. Мне почти постоянно приходилось писать ту музыку, которая мне была неинтересна. Она казалась мне жидкой, прошлогодней. Это была попса — такая, какой её видит молодежь, опасная, очень попсовая. Нечто среднее между эстрадой и шансоном. Иначе её просто не принимали в ротацию на радиостанции и телевидение. Так я и похоронил мечту. Не сразу.

Потом был проект «Никифоровна и МС Вспышкин». Последний мой коллективный опыт. Я ушёл первым. И наш продюсер, Андрей Резников, продюсером не был. Он был больным сыном байкера. Его отец был человеком талантливым, а Андрей — природа отдохнула. Он взял нас с готовым проектом, у которого был огромный потенциал. Без особых вложений можно было, как сейчас говорят, «словить хайп». Но он своим руководством всё просто угробил. Пробиться в эту систему я, конечно, не смог.

Остался, в общем-то, один я живой. Звукач Дима разбился на мотоцикле. Наш техник, которого мы звали Дедушкой, умер через месяц. Я похоронил друга и коллегу. Ещё был Фёдор Куницын — царство ему небесное. Мы с ним в Крыму начинали писать музыку, были одними из первых, кто делал электронную музыку в Санкт-Петербурге. Я позвонил ему за месяц до смерти, предлагал собраться, может, что-нибудь написать. Он ответил, что обнаглел я, и что ему это неинтересно.

Теперь я в основном играю в покер. Мне уже говорили, что я бьюсь головой об стену не первый раз. И что если ещё раз — это будет последний. Для меня это личное. Я будто в ящике. Или в книге по истории коммерческой танцевальной музыки, потому что в этом городе мы были не просто теми, кто пытался и падал. Мы иногда задавали тренды. Мы собирали стадионы. День молодежи, 150 тысяч человек — это была не шутка.

У меня была мечта — выйти перед такой аудиторией. Или сыграть с симфоническим оркестром — это я тоже делал. Но когда тот самый момент настал, я не отдавал себе отчета. Что я буду делать на сцене перед ста пятьюдесятью тысячами? Почему они здесь? Что я должен делать, чтобы они не скучали и не считали время потраченным зря? Всё познается в сравнении. Я тогда испугался. Просто испугался. У меня даже нога была в гипсе — я вступился за Диму перед пьяными гопниками, чтобы его не покалечили. Покалечили меня. Но дело не в этом.

Продюсер наш с самого начала хотел от нас избавиться. Я всех предупреждал. Меня не слушали. Последней каплей стало, когда после концерта нам должны были заплатить. В коллективе все поровну. А выяснилось, что не поровну. Классическая история. Самая что ни на есть.

Мои музыкальные фразы могли бы звучать вместе с кем-то ещё, если бы кто-то остался в живых. Мне было бы с кем обсудить. Я остался один. Ну, я же Мистер Плюшкин. Покупаю всякую фигню, старые диски. Со мной смеялись: «Зачем тебе этот устаревший формат? Выбрось!» А на тех жёстких дисках записаны все наши проекты, все наработки. Многие из них потом были перепеты другими. Понимаю, что это смешно. Но когда кто-то лезет в моё творческое пространство, чтобы показать, «как надо», у меня начинается. Я точно знаю, что я хотел сделать. Если не получилось — я выслушаю. А если я сделал это намеренно, и кому-то не нравится... что ж. Чтобы кто-то мог что-то мне объяснять, он должен это заслужить.

У меня всего два зарубежных коллектива-фаворита и один отечественный исполнитель. Мне этого достаточно, чтобы знать всё о культуре, начиная с восьмидесятых. Для меня это Depeche Mode, Prodigy и Виктор Цой. Вот такое сложилось представление. Цой для меня — что-то связующее. Я не всегда понимал, о чём он поёт. Сейчас, чем старше становлюсь, тем больше слышу в его текстах. Мне очень нравится «Спокойной ночи». Я даже пытался сделать трибьют — минималистичный, очень сдержанный. Но чтобы не испортить, отложил. Потенциал там огромный.

И вот я возвращаюсь к игрушкам. Почти все деньги уходят на музыкальное оборудование. Синтезаторы, обработки, гроубоксы, цифровые микшерные пульты. Покупаю, покупаю, покупаю. Успеваю только купить и разобраться, как это работает.

Возникает вопрос: зачем покупать железо, которое морально устарело, когда есть программа, которая делает то же самое, если не лучше? Ответ — в процессе. Я уже не просто пишу музыку. Я начал заниматься кастомизацией контроллеров, адаптацией винтажного железа под современные задачи. Мне важна логика, экономия, максимальное удобство использования того, что есть. Искусство ради искусства, бесцельные финтифлюшки — это не моё.

Эталоном для меня остаются приборы конца девяностых. Легендарный Roland TB-303 стоит сейчас безумных денег. Я платить не готов. Но случилось одно приключение. Я купил себе драм-машину Roland R-70 2003 года выпуска. Казалось бы, зачем? Все эти алгоритмы сдвига тона и темпа есть в том же Ableton Live. Но при работе в реальном времени со сложным материалом софт начинает захлёбываться, появляются артефакты, задержки. А эта железка делает свою работу — фразовый лупинг, изменение темпа и высоты тона в реальном времени — безупречно. У неё всего три ручки. Не нужно ничего рисовать мышкой, можно сразу записывать движения ручек. Это невероятно быстро и интуитивно. Она заставляет думать и работать по-другому. Вот это — ценность.

До этого я приобрёл рабочую станцию Roland VS-2480. Это целый портастудио своего времени. Включаешь — и у тебя готовый комплекс. У меня также есть Yamaha W-7 с вечно гаснущим дисплеем, но он ещё работает. Печально, когда новая игрушка перестаёт увлекать через неделю. Ты жертвуешь многим для её покупки, а разочарование наступает быстро. Но с R-70 не так. Это инструмент, который предлагает уникальный, почти тактильный подход.

Всё это возвращает меня в начало. В те времена, когда у меня появился первый серьёзный синтезатор — Yamaha XG-50. Потом, когда все уже перешли на Windows 95, я ещё долго сидел под DOS и писал музыку в трекере. Да, я безнадёжно отставал в возможностях. Но у меня был опыт работы почти что с кодом. Процесс тогда был иным. У тебя был ограниченный набор звуков, и нужно было из этого что-то собрать. Потом была звуковая карта Gravis Ultrasound с её уникальной, хорошо прописанной библиотекой. MIDI-файл, написанный специально для неё, звучал на любой другой карте уже не так.

Информации тогда не было. Мы начинали с чистого листа, методом тыка. Были, конечно, и другие команды, у которых, как сейчас выясняется, было больше возможностей или связей. Один из таких людей, Юрий Усачёв (Юзик), впоследствии имел отношение к появлению Propellerheads — компании, создавшей софт Reason, который эмулировал как раз те самые легендарные Roland TB-303, TR-808 и TR-909. Наверное, у него был опыт общения с настоящим железом.

У меня такого опыта не было. Программирование паттернов на той же R-70 для меня процесс неочевидный. Сейчас я бы не стал использовать её как основу для трека. Но как инструмент для экспериментов, для понимания самой сути процесса — она бесценна. Она заставляет включать голову иначе.

Так зачем я всё это покупаю? Затем, чтобы вернуть себе тот самый чистый интерес. Чтобы иметь полный контроль над процессом, от идеи до её физического воплощения. Чтобы взаимодействовать с музыкой не через клики мышки, а через ручки, фейдеры, кнопки. Это моя территория. Здесь нет глупых продюсеров, требований радиоформата и предательства. Здесь только я, железо и тишина, которую нужно наполнить смыслом. Как в старые добрые времена. Просто как в старые добрые времена.