Пальцы сладко пахнут желудями и сырыми берёзовыми листьями
Аромантый ветер по губам колкой дрожью. бледные дрожат, сжимаясь бантиком
грустный воздух в тонкие пряди и искусственный адренолин в леденящую кровь ...
А осень'09 налетела  жалкой скрипкой и скованной слегка-улыбкой на застывшей
палороидной карточке. шагаешь медленно, впуская холод в сознание, разгоняя по телу
лёгкие судорги , бегающие торопливыми мурашками. в ушах старый krec , знакомые слова и
приторно-наигранные воспоминания. с губ срываются  крики шёпотом , заглушаемые пресной
небесной влагой. мокрые пряди по бледному-с-синевой лицу, открытая тонкая шея и острые
ключицы, угловато переходящие  в грудную клетку, просвечивующую через узкие капиляры по
поврхности . Вливая любимых красок в очередные похороны природного расцвета, надеваешь
сиреневные  колготки, слегка смущаясь внезапному желанию, опыляешь себя цитрусовым
chance от chanel , едва заметно поднимаешь уголки губ, отражая нежность голода в глазах ,
поднимаешь к впалой груди тумблер-старбакс с горько-горячим эспрессо и влваешься в
будни обычных студентов. "...здравствуй, осень, я тебя так ждала ..." ............счастлива ...............

...такие яркие и холодные вершины

такие  гордые, одинокие и дрожащие

а мелким гравием скатываться по наклонной

наверное так приятно...

Затянись мною в последний раз и дави-души мою страсть. Я буду гореть назло. ты смотрел в небеса и что-то тихо шептал, тянув меня за собой . А я оставалась внизу, смотрела вверх, но не просила вернуться назад. И ты не слезал, всё твердил мне про небеса, думал, что сможешь решить за нас двоих , думал, что станет лучше от твоих идей...  а лестница оказалась простой стремянкой , и я уже не смотрю в твою спину . прости, что продолжаю тебе сниться. Прости за улыбки и взгляды. наверное я отвлеклась и нетуда  посмотрела...

"Где свободная пресса, где журналисты, где точка зрения, которая неофициальна?"
Мысли о свободе слова (коли уж даешь себе свободу думать на эту и банальную, и мучительную тему) сразу же растекаются на два русла: свобода слова как феномен политического устройства общества, гарантированное Конституцией право, и свобода слова как личная проблема всякого говорящего (пишущего) человека. Два эти русла, разумеется, втекают друг в друга и вытекают друг из друга, образуюя иногда довольно причудливую конфигурацию, этакую заболоченную (не вполне доступную пониманию) дельту — камыши, комары, браконьеры и предчувствие (часто обманчивое) моря за очередным поворотом фарватера. Что такое во всей этой метафоре, которую я зря взялась реализовывать, “море” — бог весть. Не то история, не то вечность. Было время в России действительно эйфория освобождения ослепляла: понятие “свободное слово” было качественным, а не ситуативным, и искренние борцы за него, наконец-то победившие в изнурительной борьбе с государственным монстром, как-то не задумывались, что “свободное слово” очень быстро развернется пестрым веером, где будут представлены “свободное глупое слово”, “свободное грязное слово”, “свободное лживое слово”, “свободно продающееся слово” и прочие экзотические для России перья. Но Россия — страна не классическая и не либеральная. Здесь общество, реально (то есть социально-экономически) дифференцируясь, в символической сфере тяготеет к преждевременному, а потому неизбежно ложному, ностальгическому “единству”. И новая журналистика, будучи на деле инструментом влияния (а при нужде и шантажа) совершенно конкретных групп и лиц, относительно недолго оставалась при своей буржуазной элегантности. Меня вообще настораживает любой рецидив самоценного процесса борьбы за свободу слова — слишком явно слышен вздох облегчения, испускаемый “образованным сообществом”: наконец-то можно отвлечься от убогости содержания транслируемого “свободного слова” и заняться проблемами его бытования. Сама я, волей обстоятельств, вхожу в контакт с очень разными “сообществами” и “субкультурами” и вижу, что друг в друге они нужды практически не испытывают, воли к поиску объединяющих начал не имеют и вообще страдают какой-то дремучей иллюзией самодостаточности. “Детская” это болезнь роста или, наоборот, старческий маразм и разложение, понять иногда бывает весьма затруднительно. Одно я знаю точно — внутри таких субкультур никакой “свободы слова” нет, в каждой наличествует своя маленькая “княгиня Марья Алексевна”, инстанция куда более могущественная, чем небрежная советская цензура. При этом часть могущества основана на том, что данная инстанция — не институция, о какой-либо легитимности ее говорить нельзя, ну и работает давно известный механизм — “чудо, тайна, авторитет”... Словом, парадокс из личной практики: литератор, одержимый чистейшим желанием сказать “свободное слово” и сообщить некую достойную внимания общества “истину”, должен вооружиться специфическим цинизмом, держать в голове много посторонней информации, которая помогает вычислить наименее “жертвенный” путь к читателю. А цинизм — инструмент для носителя “истины” и поборника “свободы” опасный: разъедает изнутри, и дело порой доходит до полной эрозии всей ценностной шкалы. Может быть отчасти и поэтому современная толпа маленьких Геббельсов, заметных и невидимых, строящих идеологию нового рейха – общества потребления – всё больше становятся приверженцами «наймита капитала», пропагандирующих консюмеризм. Думается теперь, что лишь в таком обличии пресловутая «свобода слова» может быть доведена до конечного потребителя, правда непременно именуемая им как «нравственная деградация».

На крыльях. В висках пульс 220. В зеркале вижу исключительно глаза. не свои))). кажетя они теперь стали больше всей меня. разбросаны кофейные зёрна, чёрные шпильки, в калонках  под кислыми что-то прётся. Дышать легко. Хочу  утро в старбакс.

"Меланхоля драйв" - моей новой дорогой. без поворотов и перекрёстков. Каблуки +12 и валокордин на завтрак.  Жизнь меняет направления и приоритеты. А за окном всё так же дети в белых колготках