Ты голубем вьешься, воркуешь о чем-то
в гортани моей – в колокольне своей,
а рядом, как память о древних монголах,
как их осуждение блудного сына,
сидит беркутенок в моем подъязычье.
Едва он захлопает жестким крылом –
врываются в речь мою русскую властно
гортанные, хриплые, смутные звуки.
И речь моя русская пахнет внезапно
полынною степью, звездой, табунами,
скрипучим седлом, и гарцующим в нем
удальцом, и скачущей с песней к нему
с горизонта чернявой девчонкою –
дочерью солнца...
Ты желчной старухой, базарной торговкой
орудуешь шумно в гортани моей –
в лавчонке своей.
Свирепые звуки укусом пчелы оскорбленной терзают друзей.
И, до злости слепой, себе становлюсь я противен.
Ты горным ручьем низвергаешься гулко,
и в струях жемчужных сверкают форелью
изящность Европы и хмурая ласка Востока...
И светлые брызги твои посевают в умах человеческих
ландыши мыслей.