Она помнит время, когда сады дышали сами по себе, а реки не знали горького вкуса железа.

Мир был огромным храмом, где каждый лепесток рос ради солнца, а не ради того, чтобы быть сорванным. Тогда она была молодой матерью, чья чистая кожа не знала границ, шрамов и копоти. Потом пришли они. Сначала это был лишь легкий шум, но вскоре детский смех сменился грохотом стали. Дети строили свои каменные клетки, делили её живое тело на куски и называли это правом. Она терпела. Она покорно принимала их обратно в свою землю, когда они убивали друг друга, становясь их последним приютом. Она кормила их, пока они вонзали в её недра свои стальные иглы. Теперь она просто хочет спать. Её дыхание стало тяжелым, а пульс в глубине скал бьется всё реже. Ей больно видеть, как те, кого она ласкала ветром, забыли запах живой травы. Она уходит, медленно и неотвратимо, забирая с собой сны о лесах.

Этот шепот — не крик о помощи. Это усталое прощание той, кто слишком долго любила тех, кто не умеет любить в ответ.