Contacts
Иван Анатольевич
Main style: Techno
Favorite styles: Acid, Acid Techno, Ambient, Chicago House, Deep House, Deep Techno, Detroit Techno, Dubstep, Goa Trance, Minimal Techno, Nu Jazz, Psy Trance, Synth-Pop
Listener since 1983
Performance: from $1,000,000
Location: Russia, Ryazan
Was just once: ARMA 17 (Moscow), Шанти (Moscow), Tunnel (Saint Petersburg), Sunset (Ryazan), REX CLUB (Paris), macarena club (Barcelona), Sala Razzmatazz (Barcelona), nine bar (Vagator)
Please, register (it is quick!) or login to see contact information.
PR
9,9
музыки здесь нет...
Blog

Losing your mind in Berlin

Неполный перевод статьи из Metro Times Detroit, 2004

Walter Wasacz

Losing your mind in Berlin

Вторник, 11 p.m. Календарь утверждает, что на дворе октябрь, хотя это могло бы быть любое другое время. В Берлине время не имеет никакого значения. Хоутин сидит в ресторане, рассуждая о еде. Не в обычном ресторане, и не об обычной еде. Это слово вообще мало к чему подходит в той нео-либеральной утопии, которая строится здесь сегодня. Хоутин, Магда и небольшой коллектив инженеров и музыкантов с леблов Minus и Plus 8 в прошлом году переместились из Уиндзора и Детройта в это странное и клокочущее музыкальное сообщество.

Среди привелегий Хоутина, как самого востребованного диджея/продюсера, - возможность наслаждаться китайскими обеденными ритуалами, вроде отрубания головы змее, чья кровь тут же наливается в стаканы и выпивается, а внутренности съедаются энергично и с аппетитом. «На самом деле, было вкусно», - говорит Хоутин компании, собравшейся в ресторане/клубе Cookie’s, расположенном в Mitte, историческом и буквальном центре, который в последнее время особенно подвергается государственной опеке. Более сорока лет Mitte был частью серого, унылого и аскетичного Восточного Берлина; теперь он все еще сер (это основной цвет города), но уже взорван дизайном международных светил архитектуры, дорогими бутиками, лучшими европейскими арт-галереями, вездесущими кофешопами и непонятными заведениями вроде Cookie’s.

Mitte – то, чем могла бы гордиться пресловутая немецкая унификация. Художники аутсайда и симпатизирующие им фрики, зацикленные в своих электронных петлях - тому немалая заслуга. Один из путеводителей хлестко высказался об этой субкультурной элите – которая зародилась в Kreuzberg`e и мигрировала затем на восток и север, в Mitte и Prenzlauer Berg, - как об «антисоциальных элементах». Сквозь призму диалектики сообщества, которое заново изобретает логику, -опираясь скорее на личный опыт, нежели на готовые шаблоны и мировоззрения, - такие слова отдают наивностью и романтизмом.
Группа за столиком Хоутина включает Магду, (Magda Hojnacka) - восходящую техно-звезду родом из Польши, выросшую в Америке; берлинского DJ/продюсера Tobi Neumann; Alejandra Iglesias, чилийку, которая записывается на кёльнском лейбле Traum под псевдонимом Miss Dinky, а также ряд товарищей из США и Канады. Tim Price, управляющий делами Хоутина и Магды в Берлине, описал Cookie`s как «завод Паккарда, но с хорошей столовой и пристроенным клубом». Выразительное сравнение, как и все почти детройтско-берлинские аллюзии, любимые экспатами, которые проецируют мифологическую детройтность на свой свежий берлинский опыт. История и миф являются наилучшими указателями в поисках осей правды и вымысла, вокруг которых вращаются Детройт и Берлин.

Хоутин рекомендует tunfisch a l’nero или же wildschweinpfeffer, заказывает бутылку соответствующего каберне, и начинает выбирать из другого меню, разговорного. Он говорит с Нойманом о таком подходе к производству музыки, при котором результат избавлен от последствий думания, являясь результатом первичных импульсов, которые мы не можем объяснить. И что же тогда? Ричи Хоутин исчезает?

«Ну это типа того», - говорит Хоутин. «Меня там точно нет. Мне не нужно ничего там контролировать. В этом нет эго». Интересное заявление, исходящее от человека, чья последняя серия детройтских вечеринок называлась Control. Впоследствии и за обеденным столом, и во время кофе в летнем кафе во дворике рядом с домом где живут Хоутин и Магда, и позже во время его энергичного, по-хорошему низкого сета в клубе Watergate, - везде Хоутин передает одно и то же сообщение: «Добро пожаловать на революцию в голове».
В Берлине он нашел легионы на все готовых студентов, товарищей и визионеров, с кем можно обмениваться информацией, которая жестко охраняется в США как «интеллектуальная собственность». Хоутину только 34, он на вершине карьеры, которая уже заняла половину его жизни, и он близок к тому, чтобы стать одним из создателей той магической, странной, соблазнительной суб-реальности, которая пульсирует под крышами европейской столицы.

Ночная жизнь здесь пропитана историей искусства, маргинальных сообществ и философских идеалов, которые способствовали появлению самых прекрасных и самых опасных мистиков последних двух столетий. Отправной точкой может послужить знаменитое высказывание Рембо «Я есть Другой». Затем можно вспомнить автоматическое письмо и псевдо-фрейдистские поэмы Андре Бретона о любви и отчаянии, а также бредовую эстетику американских иррационалистов, таких как Вильям Берроуз, который часто говорил о том, что не припоминает, чтобы он написал свой «Голый Завтрак». Но в самом основании этого могла бы лежать гегелевская «Феноменология» (1807), в которой крипто-философ и известный берлинский лектор писал о том, что в человеческой природе заложено стремление «...настаивать на согласии с другими, и само ее существование заключается лишь в достигнутой общности сознаний (community of minds)».

Андеграундное берлинское сообщество контролируемого безумия – где радикальные мыслители и деятели наслаждаются свободой быть неудобными и социальными в одно и то же время, в городе, где само понятие «работа» сильно изменилось вследствие экономических условий, - это сообщество предоставляет артисту возможности, которые нельзя упустить. Richie Hawtin прибыл сюда за этим же, но он был подготовлен лучше других. В качестве иконического техно-минималиста Plastikman`а и хедлайнера фестивалей и суперклубов начиная с начала девяностых, он вырастил в себе этакую поп-звезду, причем в той культуре, которая привыкла функционировать анонимно, словно техно-организм, состоящий из огромного числа работающих, но вполне заменимых частей. Как и всем остальным, Хоутину выпал шанс стать частью авангардной тусовки, и он ею стал. Но не это главное.

«В Штатах меньше пространства, чтобы отличаться от других. Там все постоено на деньгах и имидже; трудно раздвинуть границы культурных норм», - говорит Хоутин, проверяя полученные звонки - более дюжины за одно интервью на летней площадке кафе. «Я тонул в этом дерьме, когда пытался поддерживать то, что считал правильным стилем жизни. Когда наш лейбл Plus 8 начал грести бабки в середине 90-х, мы [Hawtin и его тогдашний партнер John Acquaviva] думали не купить ли нам самолет. Безумие! Необходимо найти баланс, поддерживать свою целостность и быть с теми, кто открыт и готов к экспериментам».

С тех пор, как он переехал сюда в 2003-м, его музыка была пересмотрена и переделана под воздействием токов того культурного двигателя, которым является Берлин 21-го века. В качестве Plastikman`а Хоутин продолжает свои амбициозные исследования самого себя, которые были начаты в Уиндзоре, где он записал свой меланхоличный шедевр «Consumed» (1998 ), а также «Closer» - режуще-личный альбом, который поставил в тупик, настроил друг против друга и, в конечном счете, разочаровал и критиков, и фанатов.

Plastikman жив и все еще в поисках. Недавно он выступал на фестивале Mutek. Но не он, а именно DJ Hawtin остается законченным путешественником, чей график включает чуть ли не полторы сотни выступлений в год. Этим летом Hawtin играл в Стамбуле, Афинах, Белграде, десятках других европейских и североамериканских городов, закончив сезон на Ибице - испанском острове, известном своими вечеринками длиной в лето. Осень включала в себя Токио, Лондон, Амстердам и Венецию. Его следующий микс обещает втрое превысить по содержанию запись 2001-го года «DE9 | Closer to the Edit», на которой Hawtin интерпретировал и залил 70 треков в 53-х минутный микс. Благодаря стараниям легендарного английского продюсера Daniel Miller`а, Hawtin будет работать вместе с Ricardo Villalobos`ом над несколькими ремиксами на Depeche Mode – группу, которую они оба называют «больше чем Битлз» для техно-поколения. Hawtin занят - и в то же время расслаблен и счастлив, - как никогда раньше.

Его желание копнуть свою музыку поглубже словно бы внушено ему самой ненормальной атмосферой Берлина. Составление карт психики, в особенности собственной - это более чем абстракция в городе, где котел творческой жизни непрерывно взрывается: семь филармоний, семь независимых школ живописи, оперные и балетные студии, традиционные и авангардные театры и публичные лекции, составляющие конкуренцию Нью-Йорку, Лондону или Парижу. Берлинские интеллектуалы в очередной раз привлекли внимание, когда поднялся шум вокруг Antonio Negri, левого философа марксистского толка (соавтора академического бестселлера «Империя» (2000)), которого в 1979-м году обвинили в пропаганде терроризма и участии в итальянских Красных Бригадах. Negri провел долгие годы за решеткой, пока в 2003-м не был наконец полностью оправдан в своих «преступлениях мысли».
Сама по себе клубная жизнь здесь настолько перенасыщена, что делится и разветвляется непрерывно, в соответствии с интересами небольших групп, повсеместно давая жизнь чему-то новому. Техно все еще владеет Берлином, со своим в четыре четверти бум-бум-бум-бум , которое доносится отовсюду, где вечеринка уже набирает обороты – что может произойти в любое время, начиная с полуночи (хотя обычно гораздо позже), и закончиться не раньше, чем вечером следующего дня. Однако и электро, и хаус, и даб, и драм’н’бейс, и транс, и целый ряд прочих сцен также живут полнокровной жизнью, издавая свежие записи каждую неделю. Этой осенью грандиозная выставка PopKomm еще больше раскочегарила клабберов. Многие вечеринки, как, например, у Hawtin`а, имели своих спонсоров (у него была TDK), в то время как другие, - как например те, где выступали Basteroid и Konkord (артисты с потрясающих лейблов Aerial и Sender), -были проведены на чистом энтузиазме.

В Берлине водятся все разновидности аутсайдеров. Здесь есть вполне приличная панк-сцена, уходящая корнями в 70-е; нойз, метал, космический и мейнстримный рок, авант-гей и трансгендерное искусство (чего только стоит ивент под названием «God Save the Queers», на постере которого изображена Королева Елизавета II-я, чей нос проколот булавкой – работа Jamie Reid’а, вполне в духе ситуационизма); анархисты, марксисты в 10-м поколении, маоисты, неприсоединившиеся политические придурки и куча анонимных художников граффити, жаждущих отмены капитализма, Буша и Соединенных Штатов. Здесь трудно и даже невозможно найти хоть кого-нибудь, у кого есть реальная работа. Это понятие выглядит абсурдно с точки зрения неуничтожимого сообщества, непонятно как возникшего на северогерманских и славянских болотах в 1100-х годах (почему собственно Берлин и покрыт зеленью, со своими парками и озерами, расположенными и на территории города, и на окраинах, и на подъезде к Бранденбургу, и дальше).

Краткая история Берлина читается как история духа, где поэты и философы, приведшие немецкую мысль к вершинам осознания, делили сцену с проявлениями невыразимой человеческой низости. Кое-что из наследия этого огромного пласта истории все еще остается призрачным, мучительно-тусклым, словно запертым между миром живых и миром мертвых. Завоевания, вторжения, кровавые бойни на всех фронтах, многочисленные мятежи, восстания и голодные бунты отмечают прошлое города.

В 70-х и 80-х годах спонсированная государством свобода проросла и в этом изолированном анти-городе, - благодаря экономическому и военному содействию США, Англии и Западной Германии, - но этой свободы было недостаточно. В то время появились первые экспериментальные сообщества, заново определявшие права собственности и внедрявшие в городе свое «сельское хозяйство» (движение сквоттеров в Кройцберге притянуло волны международных бродяг в Западный Берлин, навсегда изменив представление о том, как заселяются городские пространства). Они искали самовыражение в партизанском стрит-арте и уличных беспорядках, накачанные наркотиками, страстями и кошмарами истории.
Вернемся к детройтскому техно – иррациональной, но четко организованной системе ритмов и гармоник, так удачно вписавшейся в растущую культуру поп-футуризма, - где монотонные, повторяющиеся музыкальные фрикции превращаются в новый язык плоти. Отношения между первым берлинским электро-фицированным поколением – исторически представленным клубом и лейблом Tresor - и детройтской сценой все еще остаются интимными. Вы столкнетесь с трезоровской тусовкой (которой уже под 50), если зайдете в бар Markthalle в Кройцберге. Здесь вас примут за особу королевских кровей, если только узнают, что вы из Детройта - стоит лишь надеть кепку с эмблемой “D”, или намекнуть, что вы достаточно стары, чтобы своими глазами видеть восход Джеффа Миллза, Underground Resistance, Derrick May, Blake Baxter или десятков других детройтских техно-менталистов, реверансы в чью сторону не утихают здесь с начала 80-х.

Hawtin создал свою мифологию в 90-х годах, взращивая техно-сообщество в Уиндзоре и Детройте. Лейбл Plus 8 работал как танцевальный конвейер, издавая Plastikman, F.U.S.E., Cybersonik (это такой трехголовый монстр с Хоутином, Аквавивой и Дениелом Беллом - последний свалил в Берлин на несколько лет раньше Хоутина), Kenny Larkin, Kooky Scientist, Speedy J и многих других. Эти записи, сделанные в 1990-м -1997-м годах, составляют три тома классической серии Plus 8. Они определили стиль для целой когорты более молодых диджеев и продюсеров. Даже названия отдельных треков (Elements of Time, Technarchy, Vortex, Substance Abuse) зачастую выглядят, как поэтический набросок для воображаемого андеграунда, вдруг ставшего реальным в таких терпимостях (sufferscapes), как Берлин и Детройт. Впоследствии Хоутин нашел три слова, приложимые к обоим городам и позволившие ему вырасти как артисту: воля к выживанию (will to survive).

«И в Берлине, и в Детройте есть люди с исключительной волей к выживанию», - говорит Хоутин, - «эта воля берет начало в саморазрушении, распаде и боли – а этого предостаточно в обоих городах. Ты ставишь людям свою музыку, и чувствуешь, словно нет ничего такого, что могло бы остаться непонятым».
В 2002-м Хоутин переехал в Уильямсбург, недалеко от Бруклина. Однако нью-йоркская супер-столичная атмосфера не способствовала восприятию музыки, созданной детройтской общностью сознаний (community of minds), то есть неприкаянным объединением мечтателей и неадаптированных личностей, всех тех фриков, которые вынуждены вести свою культурную родословную из пустоты.

В Берлине же вечный примитивист Хоутин как раз на своем месте – вместе с людьми, скользящими по синусоиде изысканой, минималистичной танцевальной электроники. На одной из вечеринок во время PopKomm`а Хоутин играл в составе импровизационной джемовой супер-группы Narod Niki (название происходит от слова «народники» - популярного в среде русских интеллигентов движения 1860-1890 годов – прим. перев.). Они выступали в театре Volksbuhne – на исторической площадке, знакомой с авангардом еще с 1890-го года (вообще-то «народный театр» Volksbuhne был построен в 1913-м – прим. перев.). Работы Бертольда Брехта базировались на идеях, воплощенных на сцене Volksbuhne; здесь шла “Amorphic Robot Works” Шико Макмертри (Chico MacMurtrie) – постановка, где различные механизмы музицируют, танцуют и лицедействуют, что было описано одним из критиков как «смесь африканского оркестра с индустриальным скрежетом».

Недавно на этой сцене для тысячи своих поклонников выступал Daniel Johnston (американский поэт, музыкант и художник, с детства страдающий маниакально-депрессивным расстройством психики – прим. перев.), причем публика вела себя настолько уважительно и тихо, что чувствительная звезда аутсайдер-арта в итоге убежала со сцены, думая, что ее бойкотируют.

Состав оркестра Narod Niki представляет собой справочник «кто есть кто» в минимал техно и экспериментальном дабе: Ricardo Villalobos, Lucien Nicolet (aka Lucien-N-Luciano), Robert Henke (aka Monolake), Cabanne, Zip (aka Thomas Franzmann), Peter Kuschnereit и Rene Löwe (вместе известные как Scion, по-отдельности - как Substance и Vainqueur), и конечно, Хоутин – все играли вживую, импровизируя на лэптопах. Мероприятие, задуманное как эстетский концерт, неожиданно переросло в колбасную вечеринку, причем достаточно разнообразную для того, чтобы заставлять танцпол колыхаться до пяти утра; еще несколько сот человек слушали музыку снаружи, в парке у театра.

Запертый когда-то в защитной скорлупе творческой изоляции, Хоутин наконец освободился – благодаря приятию и дружбе, которые нашел в Берлине. Он тесно работает со многими артистами – обменивается файлами, ремиксует, участвует, тусуется, придумывает проекты. Он ищет пути в электронном лабиринте подобно многим, вооруженный новейшими цифровыми технологиями – включая Final Scratch. Но у него есть также и бесценные навыки, приобретенные много лет назад от американских диджеев и продюсеров, у которых он научился «ломать вечеринку по-детройтски»: отрывая от бессознательного (by ripping it from the unconscious). Он делает это с 17-ти лет, существуя в виде мифологических персонажей вроде Richie Rich, F.U.S.E. и Plastikman. Берлин же, прежде всего, дал ему роскошь не быть вообще никем.

Сидя на летнике в Mitte, Хоутин приветствует подошедшего Виллалобоса, одного из своих братьев во звуке. � икардо ходил по магазинам и купил Хоутину подарок – майку с надписью Mescaline. «Себе я тоже взял такую» - говорит Виллалобос, подвижный чилийский немец, известный своей изящной смесью минимал-техно и латино-хауса. Майки переключают разговор на наркотики, являющиеся неотъемлемой частью круглосуточной берлинской жизни, где пиво и джойнт уместны в любое время суток - как внутри помещений, так и снаружи. Эйфорическая культура экстази, грибов и травы превалирует здесь над более тяжелыми веществами вроде кокаина и героина.

Виллалобос, хоть и выглядит словно квинтэссенция беспечности, тем не менее озабочен тем, что «...люди исчезают в коксе. Они могут быть на сцене какое-то время, а потом просто исчезают, перестают заниматься чем-либо, кроме наркоты». За столом начинают обсуждаться «стремные кокосоголовые», которые, хоть и интересуются музыкой, но «со всеми недружелюбны». Это очень серьезное обвинение в городе, где принято меняться телефонами и и-мейлами после первой же кружки в баре, и где вписать у себя шапочного знакомца на сутки-двое - обычное дело.

Вы почувствуете эти вибрации, - вызванные химией, историей или же их сочетанием, - если углубитесь в антропологию берлинских улиц. Прогулка за прогулкой по 4-х мильному маршруту в центральной части метрополии выявляет тот согревающий душу фактор, которого так не хватает Соединенным Штатам. В то время как творческие тусовки в Детройте или где-либо еще болезненно-закрыты, - словно они ощетинились против агрессивного американского рынка, - Берлин сегодня предлагает нечто куда более потрясающее – выход из истории, мечту, пережившую великое приключение человечества и исполняющуюся, словно звуковая дорожка к вечности. Маловероятно, чтобы такой амбициозный побег из ниоткуда в никуда мог бы произойти без участия тех средств, которые разрушают гемоэнцефалический барьер всей нашей культуры.

Виллалобос, - как впрочем и все остальные здесь, - не прочь поговорить об измененных состояниях сознания и их роли в танцевальном сообществе. «Есть наркотики, которые сильно влияют на создание музыки. Это совершенно точно. В то же время есть величайшие люди в истории техно, которые никогда и косяка в руках не держали», - говорит Виллалобос, имея в виду прежде всего Марка Эрнестуса (Mark Ernestus) и музыкантов и инженеров, работающих с Basic Channel, Chain Reaction, Rhythm & Sound, Burial Mix и некоторых других. Их предводитель – лейбл Hard Wax, самый тихий из всех крупных техно-предприятий.

Hard Wax – один из главных кусочков в берлинской мозаике. Все идеи относительно танцевальной музыки переоцениваются здесь заново. Эрнестус – признанный мастер и вынужденный гений, помогший заново изобрести техно в 90-х годах, когда все в Берлине были сыты по горло однообразным битом, повторяющимся из ночи в ночь. Эрнестус знал Детройт, причем настолько хорошо, что помог и там. Он принес записи Basic Channel в детройтскую студию NSC, где их пересвели. Эрнестус хотел помочь немецким музыкантам обрести «естественность», характерную для детройтского звука.
Это заинтересовало в первую очередь Карла Крейга, и он стал работать с Basic Channel. Так появился его ремикс на гипнотический трек «Domina» (1993) от проекта Maurizio (за этим проектом стоит Эрнестус со своим приятелм Moritz Von Oswald). � емикс был точно назван Carl Craig Mind Mix.

Эрнестус редко диджеит. Он не любит, когда его цитируют или фоторгафируют. Его берлинская студия Masters and Dubplates уже стала легендой, со всей своей аппаратурой, которой сознательно был придан статус фетиша. В этой студии был спроектирован самый глубокий, нутряной, низкий-ниже-нижайший басовый регистр, который когда-либо записывался на студиях. Эти записи звучали абсолютно уникально 10 лет назад – плотный, концентрированный минимализм, - и они остаются ни на что не похожими даже сегодня. Они были первыми духами, слетевшимися на смерть техно, и они будут кружить здесь до тех пор, пока техно не умрет еще раз.

Перевод Руслан Гетманчук 2008

Ellen Allien - RA 152
3 ▲
24 May 2009 8:53
1 comment
vanyasnell

You know that it would be untrue 
You know that I would be a liar 
If I was to say to you 
Girl, we couldn't get much higher 
Come on baby, light my fire 
Come on baby, light my fire 
Try to set the night on fire

Feedback
Please, register (it is quick and easy!) or sign in, to leave feedbacks and do much more fun stuff.