PR
273
Contacts
Данил Савченков
Main style: Hip-hop/Rap
Favorite styles: Industrial, R&B
Producer, MC, poet since 2006
Location: Russia, Novosibirsk
Please, register (it is quick!) or login to see contact information.
+ РАЗОБЛАЧАТЬ / / GASTEREC.RU / / SIB-HOP.RU +
РАССКАЗЫ DAKO-TA DIES

ДЕЛЬФИНЫ

Не верь ей…
Она нас сведет с ума…



Продавец

– Ваши розы пахнут отвратительно. А хризантемы? Хризантемы – вообще мерзость какая-то. Кто позволил вам продавать цветы? Кто посмел так осквернить красоту природы? Кто, я вас спрашиваю? – то, что от ее одежды несло табаком, она, конечно, не замечала. Но надо отдать ей должное: актриса из нее вышла бы превосходная. – А интерьер? Интерьер-то у вас паршивый…
Мне было все равно, что она говорила, ведь сегодня вечером я собирался в бильярдный клуб. А какое дело бильярдисту до каких-то там цветов.
– Мне у вас противно. Скажите честно, вы таким образом издеваетесь надо мной? Вы хотите, чтоб я задохнулась и умерла прямо тут, на вашем грязном чертовом полу? – еще чуть-чуть и изо рта хлынула бы пена. Благо, в этот момент вошел человек в черном, взял ее под руку и повел прочь.
– Вы извините ее, она последнее время не в себе, – бросил он продавцу, тот кивнул:
– Каждый день одна и та же история, – сказал он, подходя ко мне. – Больная она.
Он говорил так, будто бы мне хотелось досконально изучить ее биографию.
– Год назад выписали из госпиталя, и началось. Раньше работала продавцом в цветочном магазинчике на окраине, а потом вдруг свихнулась ни с того, ни с сего. Теперь вот ходит сюда и кроет матом всех наших сотрудников. Девчонки сторонятся ее, как увидят, сразу бегут в подсобку, – продавец улыбнулся. – Хотя, правильно делают – чего с больными связываться!?
– А дельфины? – спросил я.
– Какие дельфины?
– Ну, которые летают!
– Парень, с тобой всё в порядке? – в глазах появился страх.
– Дельфины утром просыпаются и до полудня плавают в океане, после чего семь-восемь часов отдыхают на дне. К вечеру они покидают водные края и начинают летать. Раньше-то они не летали – боялись чего-то, а теперь парят в воздухе лучше птиц.
Он вытаращил глаза, не понимая, о чем идет речь. Ну да, в принципе. Какие дельфины? Почему летают? Что я вообще несу тут?…
– Кто ты такой? – он подозрительно посмотрел на меня. Так обычно смотрят полицейские, когда допрашивают задержанного. А еще они вечно кивают головой, даже когда этого делать не нужно. Но этот не кивал – ему было страшно.
– А я вот себе этот вопрос не задавал, – пробормотал я. – Послушайте, а вы здоровы?
– Кто? Я? – переспросил он. Вообще-то глупый вопрос – в помещении кроме нас были только цветы и дельфины, которых он, к сожалению, не видел…
А может, их и не было вовсе, и я их сам выдумал? Кто знает?
А может, и его не было? И меня уже нет?

Я всю жизнь размышлял, для чего Господь создал дельфинов. Иногда спрашивал у знакомых – все они отвечали по-разному. Одни говорили «из чистого любопытства». Вторые твердили «для разнообразия». А третьи только причмокивали и отворачивались от меня, мол «что за вопрос»…
Правильно ответила только Карэн. Во многом благодаря тому, что была первой, кого я об этом спросил.
– Наверное, чтобы летать, – сказала она, прикасаясь рукой к коже дельфина. – Какой он гладкий!? Надо же, а ведь им и вправду надо летать! А людям наблюдать за их полетами, точнее, за их взлетами и падениями. Какой же он все-таки гладкий!? А еще нам нужно быть с ними нежнее.
– Зачем? – мы сидели на скамейке у Статуи Свободы, вокруг которой часто вечерами летали дельфины. Они любили это место, их священную обитель, в которой они чувствовали себя безопаснее. Хотя все еще продолжали бояться.
– Если мы будем нежнее, они станут ближе к нам. Ведь дельфины на самом деле умные создания: они умеют и плавать, и летать. А еще я где-то слышала, что они переговариваются между собой с помощью ультразвука, которые они посылают друг другу. Это так прикольно! – и она рассмеялась…

Карэн была самым близким мне человеком в Клетке. Она попала сюда по той же причине и примерно в то же время, что и я. 
Часто мы рассказывали друг другу о прошлой жизни – жизни в реальном мире, полной страхов и разочарований. Мы освободились от неё с приходом в это место... 
Карэн раньше была преподавателем музыки в нью-йоркской школе. Жила на окраине, писала стихи, и иногда исполняла их на фоно, часто импровизируя и создавая прекрасные мелодии в классическом стиле.
Всё было хорошо, пока одним летним вечером ей в квартиру не позвонила мать... Отец Карэн покончил жизнь самоубийством, перерезав себе вены. 
С тех пор всё и началось. В самый противный промежуток времени, когда вчерашний день уже кончился, а другой еще не начался, ее мучили кошмары, она просыпалась и видела своего отца, мертвого, лежащего в ванной на полу в крови, в окружении медных лезвий, сверкавших своими остриями.
Потом умерла мать, оставив Карэн небольшую квартиру в Нью-Джерси.
В тот же день Карэн познакомилась с доктором Гофманом. Пожилой человек приятной наружности с большим пивным животом и дружелюбной улыбкой предложил зареванной девушке, уже второй раз за год посещавшей подвал городской больницы, свою помощь. Карэн согласилась...
Меня привела сюда знакомая, узнавшая, что у меня есть проблемы со здоровьем. После разговора с доктором Гофманом я решил остаться в Клетке и покончить со своей жизнью в реальном мире, где я был рекламным агентом одной табачной фабрики и дарил людям смерть.
Год назад Карэн исчезла. Ходили слухи, ее забрали демоны, но на самом деле это не так. Я-то знал, что она переехала в Нью-Джерси. Хотя, нет, не знал – только догадывался…
Ну что ж, к ней я еще забегу…

– А вы знаете, почему дельфины боятся вас? – он мне понравился, и мне с ним было спокойно. Жаль, что дельфинам тоже.
– Какие дельфины? Может, вызвать врача, он тебе поможет… – в его голосе чувствовалась нотка мольбы. Странно: ту старуху он не боялся, а передо мной дрожит, как мотылек перед огнем. И все равно называет на «ты» – что за фамильярность?
– Вы хотите, чтобы я вам рассказал о дельфинах все, что знает о них человечество? – ну вот, теперь страх сменился любопытством, притом так резко, что даже удивительно. То-то я его разглядел. И дельфинам он понравился, а они нас всех таких любят. А главное, видят насквозь – я этому у них научился. Вычислить его не было проблемой даже для начинающего: перебирает пальцами, часто проводит языком по губам, сжимает руки в кулаки. На первый взгляд, это может показаться нормальным, но если посмотреть с другой стороны…
Сегодня вечером сыграем в бильярд и узнаем, кто он на самом деле…
– Хочу, – сказал продавец.
– Ну, тогда приходите сегодня на пляж, мы покатаем шары и поговорим. Там кроме нас больше никого не будет. И одевайтесь потеплее, а то вечером прохладно, – я взял одну черную розу, и подошел к кассе. Он, немного опешив, секунду постоял на прежнем месте, а затем приблизился ко мне.
– Вы будете брать? – спросил он, улыбаясь.
– Да, конечно! Сколько с меня, – я сунул руку в карман, хоть и знал, что у меня нет ни копейки.
– Для вас бесплатно! – произнес он. – А как я вас найду, пляж ведь большой? – он и вправду собирался туда прийти, это хорошо. Теперь у дельфинов будет еще один друг. Это просто замечательно…
Мне часто рассказывали истории, как люди превращались в дельфинов и начинали летать вместе с ними. Да, такое возможно, но только после прохождения специальной программы, разработанной специально для нас, как говорят люди в белом. Все мы рано или поздно станем ее участниками. Вот только когда – подскажет время…
Мне пока не предлагали! А так бы порхал я сейчас по воздуху, слушал песню ветра, смотрел на океан с огромной высоты и наблюдал восходы солнца. Хм… моя Атлантика…
– Спасибо, – ответил я, сунув розу в карман. Продавец чуть не хрюкнул от недоумения, глаза налились кровью, но он все же промолчал – значит, подходит. 
Я направился к двери и с мыслями о предстоящем бильярде навсегда покинул цветочный отдел супермаркета. С розой в кармане и с солнцезащитными очками на носу я шел навстречу дельфинам, которые ждали меня уже на крыше здания.
– Полетаем? – спросил один из них…

Карэн

К тому времени, как я к ней приехал, начался дождь. Карэн с радостью впустила меня в свою скромную хижину. Что тут было? Стол, стулья, софа, кресло, телевизор, компьютер и огромный рояль. Всё. Да что ещё нужно музыкантше!? Еще в Клетке она мне часто рассказывала про божественную музыку рояля. Карэн говорила, что она успокаивает, отрывает от реальности. Ей ты можешь поведать что угодно. Мне всегда было приятно, когда она вспоминала об этом. И вот теперь мне выпал отличный шанс самому услышать и прочувствовать мелодию этого инструмента.
– Почему ты уехала? – спросил я, получив из ее рук чашку горячего кофе.
– Знаешь, а мне надоело. Каждый день сидишь, смотришь в это чертово окно, гуляешь по этому чертовому скверу, черт знает что. На свободе – лучше.
– Но страшно! – перебил я.
– Страшно, но всё же лучше! – она отхлебнула из чашки и продолжила. – Понимаешь, смысл моей жизни в музыке. В Клетке мне никто не разрешал заниматься ею, а здесь я вольна делать все, что захочу. Ждать, когда дельфины предложат тебе остаться с ними – бессмысленно…
– Почему это бессмысленно?
– Да я себя имею в виду! – она вытащила из пачки сигарету и закурила. А в Клетке нам запрещали курить, говорили, что это вредно для здоровья – а оно у нас ни к черту. – У меня есть альтернативы, свобода выбора, свобода слова. Понимаешь? Я уже ушла из того… как бы лучше сказать… из того амплуа, когда мне приказывают, что мне делать! Понимаешь?
Я кивнул. Меня немного настораживали ее слова и еще то, как она говорила. Изменилась манера речи – Карэн перестала улыбаться. А это уже симптом! Или признак!

Карэн сказала мне, что перестала плакать и просить у людей помощи. Еще у нее прекратились кошмары – теперь она спала, словно потухшая звезда – тихо, спокойно, беззаботно. Время летело, прошел уже год с тех пор, как она покинула Клетку. Покинула по своей воле, так как все мы там только ради нашего же блага и только по желанию. Нас никто не держит! В любой момент мы можем взять свои вещи и уйти. Но, если мы уйдем, мы никогда не сможем вернуться обратно.
Карэн выбрала для себя реальный мир. Она сказала, что ей надоело мечтать о том, чего никогда не будет: о рае, о покое, о мире во всем мире. Как все-таки это банально звучит, но на самом-то деле так оно и есть. Она жила и мечтала. Теперь этого нет и быть не может.
Нас таких много: кто-то остается в Клетке навсегда, кто-то решает «вернуться на Землю», а кто-то улетает с ними…
Странно, но кроме Карэн еще никто не возвращался…
– Знаешь, – сказала она. – А у меня ведь пропало второе зрение. Я теперь не вижу дельфинов…
Что-то изменилось в ней с тех пор, как мы последний раз разговаривали. Она словно жалела меня, говорила, как мать с сыном, которая пытается уберечь родное дитя от суровой жизни. Глаза ее были полны тоски и необъяснимой грусти.

– Дельфины, говоришь, – хриплым голосом произнес доктор Гофман – подходящая фамилия для владельца психиатрической клиники. – И как они к тебе относятся?
– Они любят меня. Постоянно находятся неподалеку, максимум, на расстоянии километра. И в любой момент готовы прийти на помощь.
Он подозрительно посмотрел на меня, сделал пометку в своей тетради и продолжил:
– На помощь, говоришь. А сейчас они где? В этой комнате?
– Нет, сейчас они на крыше, – отрезал я.
– На крыше!? А почему? – удивленно спросил Гофман.
– Они боятся ваших глаз, они бояаааааатся вас… – пропел я ему в ответ.
Он снова глянул в тетрадь, что-то черкнул там ручкой, взял печать, подышал на нее, глухо ударил по листку и спрятал всё в стол.
– Курить вредно, – прошептал я, когда он достал из кармана сигарету.
Доктор кивнул:
– Боятся, значит!? А я могу с ними поговорить? – спросил он, выпуская изо рта струйку синего дыма.
– Вы – сильный человек, доктор, с вами они не станут разговаривать. Вот были бы вы слабым, тогда да – они помогают таким. А еще вы живете в реальности, а они боятся её. Им становится страшно, и они улетают.
– Улетают, говоришь!? И бросают тебя?
– Почему же? – удивился я. – Я улетаю вместе с ними.
Гофман выпучил глаза, потушил сигарету и нажал на кнопку громкой связи на телефоне.
– Миринда, а пригласи-ка ко мне доктора Шредера!
– Сию минуту, сэр, – сказал динамик аппарата.
Доктор отвернулся от меня и подошел к окну. Там он простоял минуты три, пока в кабинет не постучались.
– Чем могу помочь, мистер Гофман? – льстиво спросил вошедший.
– Можете, можете, – проговорил тот. – Установите наблюдение за больным номер, – он замялся.
– Семьдесят семь, – подсказал я.
У каждого из нас был индивидуальный порядковый номер, и нам категорически запрещалось разглашать его кому бы то ни было. Даже самым близким.
– За больным номер семьдесят семь. Провести сканирование мозга, проверить, исправно ли функционирует датчик слежения. Возможны случаи амнезии, доктор Шредер, так что прошу вас быть аккуратнее. Все мы помним, что случилось с больной номер двадцать шесть…

Карэн ушла варить кофе, и я остался один. Долгое время я пристально смотрел в потолок, чтобы увидеть, ждут ли меня дельфины или они уже улетели. Вот, потолочные плиты исчезли, и я могу видеть все, что творится за пределами квартиры. Да что там квартиры!? За пределами целой округи – лишь бы зрение позволяло.
Дельфины кружились в воронке – это признак того, что они начинают нервничать.
– Сейчас, еще чуть-чуть, и мы пойдем. Нам еще нужно на пляж, – прошептал я им.
Они на секунду остановились, чтобы переварить информацию, кивнули в унисон и снова взялись за прежнее дело.
Кто лишался такого зрения, тот переставал видеть дельфинов. Как оно приходило к нам, как покидало – продолжало оставаться загадкой. Было известно только одно: если ты уходишь от нас, то автоматически теряешь свои способности. И вернуть их тебе не удастся...
Карэн принесла кофе, и мы молча выпили по второй кружке этого чудесного напитка.
– Ты еще придешь? – спросила она напоследок, вертя в руках черную розу.
– Вряд ли – улыбнулся я. – Завтра я буду проходить «Девятку», так что, возможно, что мы больше никогда не увидимся. Жаль, что ты перестала видеть дельфинов...
Она подняла голову кверху и несколько раз быстро-быстро моргнула, ничего не ответив. Наверное, скрывала слезы…
После чего мы вместе с дельфинами отправились на пляж, нас уже дожидался продавец…

– Да, но это – случайность, – возразил Шредер.
– Случайность? – повысил голос Гофман. – Это оплошность, приведшая к неисправимым последствиям, мистер Шредер. Если б вы были внимательнее, ничего бы такого не произошло! Но об этом мы поговорим позже, а пока займитесь делом.
– Хорошо, – сказал тот и ушел, прикрыв за собой дверь.
– Ну что ж, мистер Лейл!? С завтрашнего дня к вам будет применена «Программа девяти», а пока я желаю вам приятно провести время в городе. Вот ваш пропуск. Вы должны вернуться не позже десяти вечера. Вам все ясно?
Я кивнул…
«Программа девяти» – моему счастью не было предела. Все рано или поздно должны были пройти этот курс. Да что там пройти курс. Это было мечтой каждого из нас. Такой своеобразный экзамен – если ты сдаешь его, то ты можешь присоединиться к дельфинам. Если нет!? Пока еще не было таких случаев, когда кто-либо не мог пройти «Девятку».
Все было предопределено…
При одной мысли, что завтра я уже смогу летать, меня охватывало чувство эйфории, и мне хотелось бежать, улыбаться и радоваться жизни. И всё это благодаря Клетке… 

Продавец

– А что такое Клетка? – спросил он, намеливая кий.
– Клетка? – задумался я. – Ну, это словно бильярдный стол. Жители Клетки, они же пациенты – шары, а доктора – это кии. Они указывают нам, что делать, и мы им беспрекословно повинуемся. Все просто. Но главное, всё это осуществляется на добровольных началах. Хочешь – приходи, не хочешь – оставайся в реальности. Буйных у нас нет, все тихие и спокойные, как стадо холодильников. Некоторые нас называют «начинающими психами», – я разбил пирамиду шаров. Синий и фиолетовый сразу оказались в лузах.
– То есть, вы понимаете, что вы – больные, да? – продавец смотрел на меня завороженными глазами, будто бы я открывал ему истину.
Он уже проглотил капсулу, которую я дал ему сразу при встрече, и скоро она должна была начать действовать. Ее функция заключалась в блокировке человеческого разума. То есть реальность, к которой так привыкли земляне за долгие годы, исчезала, а на её место вставали фантазии. В его случае это должны быть дельфины – опять же благодаря тому, что я был первым, с кем он об этом заговорил. Он пришел сюда ради дельфинов, скоро он сможет увидеть их, а после и уйти вместе с ними…
– Нет, вот тут ты не прав. Мы не понимаем, что мы психи! Мы признаем это! А это разные вещи. Вот ты, к примеру, тоже псих. Но ты же этого не признаешь!?
– С какой стати я псих? – возмутился продавец. А тем временем в лузах уже покоились желтый, оранжевый и коричневый шары.
Над нами кружили дельфины, я видел их отчетливо, а он – только какие-то смутные силуэты. К тому времени, как пробьет десять часов, я уже должен стоять во вратах Клетки, ибо если я опоздаю хоть на секунду, меня могут наказать. За это время он должен распознать в них тех самых животных, наших ангелов. Если он успеет, он станет одним из нас.
– Все мы склонны к психическому расстройству. У разных людей оно проявляется по-разному. Некоторые с головой уходят в работу, некоторые начинают злиться по пустякам, кто-то спивается, другой становится наркоманом. И так далее до бесконечности. Все это нервоз, психоз, ещё там что-то. Говори, как хочешь, смысл от этого не изменится. Вот ты – представитель злых людей! В любой момент ты можешь взорваться и кого-нибудь изувечить, если этого не произойдет, ты станешь выедать себя изнутри, и тебе будет только хуже.
Он всё чаще стал поднимать глаза к небу – видимо, прозревал.
– А как мне поможет Клетка? – спросил он гораздо более серьезно, чем в прошлые разы.
– Клетка открывает человеку глаза с помощью специальных препаратов – ты перестаешь замечать плохие оттенки реальности, а точнее ты перестаешь видеть реальность. Ты начинаешь искать что-то хорошее во всем, даже самом ужасном. И что самое интересное, ты это находишь, и тебе становится хорошо.
– А как тебя зовут? – вдруг поинтересовался он.
– Лейл, – ответил я, закатив при этом в лузу последний, девятый шар. – Партия!
Он бросил кий на песок и снова посмотрел на небо:
– Слушай, а там случайно не дельфины!?

В девять тридцать три мы уже стояли около железных ворот Клетки и смотрели вдаль, откуда мерными тяжелыми шагами брел доктор Гофман.
– Это самый главный, – сказал я продавцу, который никак не мог налюбоваться на дельфинов.
– А они такие классные! – восторженно произносил он. – Летают, смеются! Как ты думаешь, я им понравился?
– Конечно, понравился! – воскликнул я. – Безусловно.
– Как ваши дела, мистер Лейл? – спросил доктор Гофман, открывая ворота. – Это ваш друг?
– Это продавец из цветочного магазина, – ответил я. – Он хочет к нам присоединиться.
– О, – протянул доктор. – Это прекрасно. Мистер Лейл, вы должны принять лекарства, так как срок действия их уже подходит к концу, у вас еще вся ночь впереди.
– Да, конечно, доктор, – сказал я, и мы вместе с дельфинами вошли в Клетку.
Большое здание, окруженное со всех сторон деревьями и скамейками. Вдалеке виднелся макет Статуи Свободы, освещенный двумя яркими прожекторами. В глубине парка находился искусственный грот, в котором любили отдыхать новички…
Мы прошли по тропинке вдоль тянущихся кустов можжевельника и остановились перед входом.
– Проследуйте в свою палату, мистер Лейл, а я поговорю с вашим приятелем, – командным тоном произнес доктор Гофман. – Его представление будет в одиннадцать часов вечера в рекреации, так что не опаздывайте.
Я кивнул и удалился.

Одиннадцать часов вечера

– Это мистер Престон, – произнес Гофман, и все принялись аплодировать. – В прошлой жизни он был простым продавцом в магазине, занимавшемся продажей цветов и декоративных растений. Теперь он один из нас.
И снова последовали аплодисменты.
За девять лет моего пребывания в Клетке, мне уже порядком это надоело. Но правила Клетки гласили, что при представлении нового члена нашей семьи должны присутствовать все без исключения.
Я был одним из первых, кто прибыл сюда. Мой номер семьдесят седьмой. Сейчас количество жителей лечебницы достигало двух тысяч восьмисот пяти человек. «И это только начало», – приговаривал доктор Гофман.
– Теперь я обращаюсь к вам, мистер Престон. Становясь одним из нас, вы автоматически соглашаетесь со всеми правилами проживания в Клетке. Вы имеете право на общение, на ежедневные прогулки по территории нашего парка и на ежемесячные выходы в город. В коре головного мозга у вас будет установлен датчик, который будет непрерывно, двадцать четыре часа в сутки, передавать нам информацию о состоянии вашего организма. С остальными правилами вы можете ознакомиться позже. Итак, вы согласны пополнить наши ряды? – доктор ехидно улыбнулся, сверкнув своими золотыми зубами, как он это обычно делал в такой ситуации.
– ДА, – ответил продавец…
Тут же к нему подошел доктор Шредер, достал шприц и вколол ему витамин P…
Теперь он мог видеть дельфинов…

Карэн

Я почистил зубы, умылся и сразу лег в кровать, даже не посмотрев телевизор. Но Морфей, видимо, не хотел пускать стрелы снов, и я проворочался в постели около часа, тщетно пытаясь уснуть. Я все никак не мог выкинуть из головы Карэн. Меня тревожило её сегодняшнее настроение и то, как она вела себя перед моим уходом. Почему она заплакала? Да, мне тоже было жалко с ней расставаться, но ведь завтра может исполниться мечта всей моей жизни – я смогу стать дельфином. И тогда передо мной откроются тайны вселенной, секреты сотворения мира. Ведь я буду «летающим человеком в сером» – я стану дельфином...
Карэн? Зачем же ты терзаешь моё сердце? Может, мне стоить принять лекарства, что мне дали в ординаторской? Хотя, зачем? Чтобы забыть об этом? Но я не хочу…
Почему ко мне вернулся здравый смысл? Такого раньше никогда не было.
Черт, я же отдал свою капсулу этому продавцу!
А где мои дельфины? Куда они пропали?
В эту секунду в мою палату ворвалась запыхавшаяся Карэн, на ключ закрыла за собой дверь и приземлилась рядом со мной.
Ей нужно было отдышаться, но она, посмотрев на часы, начала быстро говорить:
– Черт, у нас с тобой мало времени, Джеймс. Мне нужно тебе кое-что рассказать, ибо скоро они придут сюда, эти чертовы уроды, и заберут меня. Уже навсегда.
В ее глазах был страх. Много страха.
– Джеймс, послушай меня, это очень важно. От этого зависит вся твоя жизнь, – она говорила это более чем серьезно. Я такой её ещё никогда не видел. Изредка Карэн поглядывала на дверь и замолкала, прислушиваясь к внешним шумам, не идёт ли кто. – Джеймс, всё, что здесь творится – нереально. Все эти дельфины, программы, курсы лечения – всё это полная чушь.
– Что ты несешь? – хотел крикнуть я. Но он прикоснулась пальцем к моим губам, и продолжила.
– Джеймс, тихо. Нас могут услышать. Пойми, всё это простой эксперимент. Клетка все время вам врала. Здесь нет ничего настоящего, Джеймс, понимаешь? Дельфинов не существует.
– Карэн, ты слишком долго жила в реальном мире, – отрезал я, отвернувшись от неё. Карэн схватила меня за плечи и потрясла моё тело.
– Джеймс, опомнись. Отсюда никто ещё не возвращался, кроме меня. Ты думаешь, все, кто участвовал в этой программе, стали дельфинами? – она усмехнулась. – Ха! На них проверяют медикаменты, внушая жителям Клетки, что они – психи, и им надо лечиться.
– Все мы психи! – возразил я.
– Тихо, – прошептала Карэн. – Возможно, что-то из того, что они говорят, и реально, но, Джеймс, тебе грозит опасность. «Программа девять» подразумевает проверку препарата, после приёма которого у всех был летальный исход. Ты понимаешь, Джеймс. Все, кто якобы превратился в дельфинов, все они – мертвы. И ты следующий! Джеймс, я не хочу тебя терять! – она посмотрела на меня так искренне и чисто, что я ей поверил. Надо было принять капсулу – и ничего бы не случилось…
– Все их таблетки, лекарства, пилюли, которыми они вас пичкают не больше, чем галлюциногены. Ты видишь дельфинов, ты хочешь быть одним из них, и они этим пользуются. Джеймс, ты понимаешь?
Она на секунду замолчала, прикрыв мне рот рукой. По коридору кто-то шел, тяжелые шаги нескольких человек с каждой секундой слышались всё отчетливей. Кроме них в коридоре никого не было. Глухой звук эхом отражался от голых серых стен Клетки и уходил в вентиляционные трубы, разрастаясь в замкнутом пространстве.
– Но все мы в любой момент можем уйти отсюда!
– Джеймс, поверь мне. Я прошла через это. У каждого из вас в мозгу сидит маячок, который следит за вашим организмом? Черта с два. Он следит за вами, чтобы вы никуда не убежали. Постоянные проверки, тесты, пробы, всякие обследования – всё это ради того, чтоб подготовить вас к главной программе. Джеймс, я – тот самый двадцать шестой номер. Я сбежала от них, потому что во время опыта в системе произошел сбой, и вырубилось электричество. Они не знали, что я всё ещё находилась в сознании. Мне удалось уйти от них, Джеймс. Поверь мне. Я тоже хотела стать дельфином – но…
Она прислушалась: шаги стихли. По тени в щели под дверью можно было легко понять, что сейчас сюда ворвутся санитары, и с нами будет кончено.
Она приблизилась к моему уху и тихо-тихо произнесла:
– Джеймс, пожалуйста, не верь им…

– Миссис Джефферсон, как приятно вас снова увидеть в родных стенах, – сказал доктор Гофман, вынеся дверь с косяком тяжелым ударом ногой. – Уведите её, – приказал он двум санитарам, схватившим её за руки и уведшим из палаты.
Меня охватил страх.
Впервые за девять лет мне стало страшно – это пробуждался мой разум, потонувший в мире надежд и фантазий.
Гофман сел на край кровати, достал сигарету и закурил. Мы остались с ним наедине… 
– Что она вам сказала, мистер Лейл? – грозно спросил он, посмотрев на моё трясущееся тело.
Я не знал, что ответить…

Скажу правду – и они меня убьют.
Совру – есть вероятность, что буду жить…
По крайней мере, до следующего дня…

– То, что она снова видит дельфинов… – прошептал я, приготовившись к смерти…

СЕМЬ ПОРЦИЙ ТЕКИЛЫ И ТИШИНА

Но он слышал только тишину...

Линда быстро перебирала губами, что-то нашептывая в такт биению своего сердца. По ее щекам текли капельки слез, беззвучно падая на белый кафель. Где-то в темноте соседней комнаты играла легкая музыка, которая должна была успокоить ее. Из крана в унисон осеннему ветру капала вода, звонко разбиваясь о дно раковины. Линда небрежно прикасалась к своим густым смольным волосам и сжимала их хрупкими пальцами, пытаясь рассыпаться на мелкие части, чтобы не думать об этом.
Макс стоял, прислонившись к стене, и смотрел на ее соленые губы, которые пытались ему что-то сказать. Дикая боль разъедала его разум...
– Так больше не может продолжаться, – произнес он. – Ты слышишь меня?
Но в ответ прежняя тишина.
– Я любил тебя, Линда, – спокойно сказал он. – Любил! Но почему, почему ты предала меня? Ответь мне, почему?
Его сковывал страх, но он не мог разгадать его. «Все кончено», – вторил он себе. Макс никогда не думал, что измена так жестоко ударит его в самое сердце, рассекая его пополам.
«Я не должен был появиться здесь. Это все Сандра, это все дело ее рук. Как она могла? Но она правильно поступила, я... я... я любил тебя, Линда. Что ты наделала, Линда, почему? Ведь я любил тебя, а ты... Что ты наделала?» – его мысли метались в раздробленном сознании, впиваясь в мозг и высасывая последние силы из молодого организма.
Он медленно подошел к столу, где стояла бутылка текилы и бокал из чистого хрусталя, наполнил сосуд спиртным и быстро залил в себя. Отрезав ломтик лимона, он положил его на язык и наклонился к сидящей на корточках Линде.
– Посмотри, что ты со мной сделала... Эй, я к тебе обращаюсь, – он орал ей прямо в лицо, но она не слышала его, продолжая молчать. – Посмотри, что же ты? – он отошел от нее на несколько шагов и расставил руки в разные стороны. Его красная от крови рубашка была разорвана на две части, а руки сбиты от многочисленных ударов. – Тебе это нравится? Я спрашиваю, тебе это нравится? – он наклонился к ней и тихо прошептал. – Это твоя любовь, Линда, твоя мерзкая любовь погубила меня. Твой чертов братец и ты... Как ты могла с ним... – кривясь от боли, произнес он.

В комнате, откуда еле слышно доносилась вторая соната Бетховена, лежало мертвое тело, продолжающее истекать кровью.

– Черт, почему ты молчишь? – закричал он. – Линда, почему? Почему? Почему? – он сел рядом с ней, достал из кармана сигарету и закурил, выпуская изо рта синий дым, медленно распространяющийся в тишине этого пространства.

***

– Слушаю, – сказал Макс в микрофон мобильного телефона.
– Макс, это Сандра.
– Чего тебе? – грозно спросил он. Максу не нравилась Сандра потому, что она на протяжении вот уже двух лет пыталась поссорить его с Линдой – так она хотела завладеть им и никогда не отпускать. Сандра любила Макса, и ради него могла пойти на все...
– Я думаю, тебе было бы приятно это увидеть.
– Говори конкретней, у меня нет времени на пустую болтовню, – повысив голос, произнес он.
– Ты знаешь, где сейчас Линда?
– У родителей.
– Правильно, а с кем она?
– Что за глупые вопросы?
– А ты приди туда да посмотри: они с Даниэлем очень хорошо проводят время.
– Что за чушь? Он ее брат, – начинал злиться Макс.
– Не веришь, тогда пойди и проверь...
– Если ты соврала... – сказал он, но она уже повесила трубку.

Макс быстро набросил на себя черный пиджак, вышел из офиса и двинулся по направлению к мерседесу.
– Черт, сигареты забыл, – подумал он, но не стал за ними возвращаться.
«Что я делаю? Сейчас заявлюсь к ней, как дурак, а она там со своими предками чай пьет да плюшками балуется», – думал Макс, мчавшись по автостраде.
Через полчаса автомобиль уже подъезжал к особняку родителей Линды.
– Что за...? – произнес он, когда понял, что Линда в доме одна – семейного джипа в гараже не было.
Макс вылез из машины, хлопнул дверью, и ринулся бежать по узкой лестнице, которая вела к входу в это огромное здание, чем-то напоминающее цитадель...
Он прошел по длинному коридору холла и направился в сторону, где играла медленная музыка, нарушавшая тишину и покой молчаливых комнат особняка. Дверь была не заперта... Он остановился перед входом и увидел то, чего боялся больше всего...

***

– А ведь я верил тебе, как мальчишка, – усмехнулся он. – Если б не твоя подруга, я бы, наверное, и не узнал бы никогда. Да? – он не получил ответа. – Молчишь? Ну, молчи, молчи, тебе это на пользу, ты, видимо, любишь издеваться надо мной. Крутишь, вертишь мной как хочешь.
Он встал и налил себе еще текилы.
– Твое здоровье, – произнес он и немедленно опустошил бокал. – Извини, что тебе не предлагаю, да ты и не будешь. Я прав? – оскалился Макс. – Конечно, прав. И ты это знаешь...
Линда смотрела в пол, обхватив голову руками, и быстро повторяла какое-то слово. Макс думал, она боится его... Он заблуждался...
Тело Линды чуть заметно покачивалось из стороны в сторону, и глубоко спрятанные мысли питали собой скрытый страх. Она не думала ни о чем. Просто молчала. И даже внутренний голос ее затих, не говоря ни слова... В комнате стояла полная тишина... 

***

Даниэль, сжимая своей рукой синее платье, смачно целовал ее в алые губы. Она теребила пальцами его сальные волосы и прижималась к нему всем своим телом, пылая огненной страстью. Брат и сестра слились в затяжных поцелуях, лаская друг друга тишиной. И за ними наблюдали только серые стены...
– Что? – протянул Макс, и Линда, узнав его голос, быстро оттолкнула от себя брата. – Какого черта? – в его глазах сверкала злоба.
– Макс... – с трепетом произнесла Линда, пытаясь успокоить его.
– Заткнись, стерва. Как ты могла? – и с этими словами он достал из кармана пружинный нож и медленно пошел в сторону Даниэля. – Ты, подлец, что за... как... вы... Я тебя убью, – тихо сказал он.
– Макс, успокойся, это...
– Не то, что я думаю, угадал? Урод, да я тебя искромсаю, ты понял? – проорал он.
Макс кинулся на Даниэля, но тот увернулся и выхватил из наплечной кобуры табельный Кольт 45-ого калибра.
– Остановись, Макс, не совершай ошибку. Макс, ты слышишь меня?
– Подонок, как ты мог?
Макс бросил нож в сторону и прокричал:
– Давай разберемся, как мужчина с мужчиной!
– Хорошо, Макс, успокойся, видишь, я кладу ствол на пол, только успокойся...
Даниэль присел на корточки, чтобы беззвучно опустить на ворсистый ковер оружие, но Макс быстро метнулся к нему и ногой ударил его по голове. Пистолет отлетел в другую сторону, и Макс рванулся за ним, чтобы раз и навсегда расправиться с предателем...
Прозвучал выстрел...
Обмякшее тело гулко упало на деревянный пол, а из головы жертвы хлынула теплая кровь...

***

Макс опустошил один за другим еще три бокала текилы. Его разум постепенно наполнялся седым туманом. Он взял бутылку спиртного, и истерически всхлипывая сел рядом с ней, закуривая очередную сигарету. Свет, излучаемый галогенными лампами, впивался в глаза Макса, и он, желая скрыться от него, опустил голову вниз и тихо заплакал.
– Ну что, что мы теперь будем делать? – спросил он у Линды, но она продолжала молчать. – Молчишь? – рыдающе вскрикнул он и бросил бутылку спиртного в белую стену. Она с громким звоном разбилась о кафель, но Линда даже не шелохнулась от резкого звука разбившегося стекла, ни один волосок не колыхнулся на ее голове.
Макс резко повернулся к Линде и, потушив сигарету, гневно проорал:
– Какого черта ты молчишь? – в ответ он услышал лишь тишину...
Линда продолжала что-то себе нашептывать, не слушая его...
Окончательно взбесившись, Макс отвел правую руку в сторону и попытался ударить Линду, но рука проскользнула сквозь ее дрожащее тело, нисколько не потревожив девушку.
– Как? – тихо произнес Макс и посмотрел на свои руки взглядом человека, потерявшего разум.
В этот момент в кухню с криками влетел Даниэль:
– Полиция уже едет!
– Черт, так я... – Макс посмотрел в открытую дверь и увидел в комнате свое мертвое тело. – Нееет, – закричал Макс, последний раз взглянув на Линду, и пулей вылетел из жизни...

– Прости, – шепнула она ему вслед...

Но он уже слышал только тишину...

 

АМИНЬ

Вот уже девять лет подряд я жду Весну... Кто-то мне сказал: «Весна подарит нам стимулы жить», – и я поверил ему. Заваривая себе кофе по утрам, слушая романтическую коллекцию, общаясь с людьми, засыпая под сонату дождя – я всегда ждал ее, но она все не приходила... Куда-то пропал серотонин... Исчезло желание существовать на этой планете – появилось желание сгинуть, испариться во мраке Вселенной...
Весна...
На протяжении долгих лет меня мучили кошмары: Весна звонит мне по телефону, а я не могу поднять трубку – она настолько тяжела, что при первой же попытке я выбиваюсь из сил и падаю ниц на гладкий паркет...
Шли годы, тянулось время, а Весна оставалась несбыточной мечтой, фантазией, не имеющей физической оболочки в реальном мире... Она стала иллюзией, которой я потихоньку подкармливал свой разум: «Весна скоро придет»...
Я ошибался...

– Это звери похитили Весну, – сказала мне Джанин. – Теперь они не отдадут ее никому!
– Но зачем она им? – говорил я так, будто просил у Господа, чтоб он пощадил ее, отпустил на волю, освободил от грязных лап дикого мира. – Почему они не вернут ее?
– Потому что у них гнилые души... Они не так глупы, как мы думаем – они смогли приспособиться к нашей среде, принять человеческий облик и культуру... Они прекрасно осознают, что люди просто не смогут без нее жить, и поэтому, Весна в их власти...
– Но она может вырваться наружу, избавиться от этого? – я не мог выразить словами то, что я чувствовал. Боль, словно пиявка, высасывала из меня всю жизненную энергию.
– Трудно сказать. Возможно, если мы как-то поможем ей в этом, но сама она бессильна против них: слишком большая сила, слишком крепкие цепи, – ее голос будил во мне ненависть к ним, и с каждым новым словом она росла все больше...
«Это наука ненависти проклятых»...

– Я никогда еще не видел человека, который был бы так же жесток, как ты, – сказал Сомерсет, сделав затяжку. – Сколько лет я уже работаю с преступниками, но такие, как ты, мне еще не встречались.
– Может, это излечимо? – с надеждой спросил я.
– Возможно... Но психологи тут уж точно не помогут... Я, конечно, не врач, но, по-моему, тебе нужно серьезно лечиться, а не то когда-нибудь ты сорвешься и превратишься в моего очередного клиента, – произнес он.
Тусклый свет вперемешку с табачным дымом слепил глаза. На полках пылились архивы разных преступлений за последние десять лет. На бумагах были запечатлены моменты, в которые раз и навсегда разрушались человеческие жизни – то, что пережили сотни людей, сохранялось в этих документах... В конце каждого из них стояли слова: «Летальный исход»...
– Как ты живешь с этим, Сом? – спросил я, кивнув в сторону рукописей.
– Да так же как ты со своей болезнью... Поначалу, когда я только поступил на должность детектива и меня назначили начальником убойного отдела, снились кошмары. Чтобы лучше спать, я стал принимать снотворное, но от этих ублюдков никуда не скрыться. Даже таблетки не помогали. Было время, когда я хотел уйти из всего этого, – Сомерсет окинул взглядом кабинет. – А потом как-то свыклось, и все это постепенно превратилось в рутину.
– Ты – сильный человек! – сказал я.
– Да куда уж там. Все мы сильные, по своей сути, вот только сила наша находится в разных ключах, и каждый ей ищет свое применение. Если б не твоя болезнь, сидел бы ты сейчас со мной здесь и разгребал бы все это дерьмо, а на твоем месте был бы кто-то другой. Стечение обстоятельств. Тебе нужно лечиться, парень, серьезно лечиться, – он затушил сигарету в полной бычков пепельнице и глубоко вздохнул.
– Может, и вправду лечь в больницу? – задумался я.
– Дело твое...

Часовая стрелка бежала по циферблату со скоростью света, а я медленно, но верно приближался к краю бездны. Постепенно я перестал замечать время – оно капало, капало, будто из крана вода, а я все стоял на месте, глядя в окно и наблюдая за тем, как стены соседних домов начинает освещать дикое солнце, потом на них падает тень, а затем наступает полная мгла – и звери выходят наружу...
Ночь – стихия сильнейших, здесь нет места слабым: слабые должны спать в то время, как сильные – отправляться в путь на поиски новых жертв. И так происходит всякий раз, когда я убиваю в себе чувство одиночества при помощи очередной бутылки текилы – ведь во сне мы не слышим крики о помощи и дикие вопли шакалов. Во сне мы созерцаем лишь свои необузданные фантазии... Бодрствуя, мы бросаем вызов духу тьмы, который, увы, не на нашей стороне...

Свет, тьма. Свет, тьма. Солнце, луна. Солнце, луна. Так протекает жизнь человека, страдающего смертельным заболеванием. Разум отделяется от тела и существует вне его, он перестает контролировать ситуацию. Такой человек постепенно становится живой материей, душу которого поедают простые буквы, поставленные в определенном порядке, с каждой секундой приобретающие все более устрашающее значение... Он становится иным... И только свет и тьма, солнце и луна...

В двадцать два года я узнал, что у меня опухоль мозга...
– Я скоро умру, – сказал я Джанин.
– Все мы скоро умрем.
– Я умру совсем скоро.
Она промолчала. Она знала, что я смертельно болен, но почему-то скрывала это от меня...

– Тебе предстоит сделать еще много дел до того, как ты умрешь, – сказала она при первой нашей встрече.
– Но я вообще-то пока не собираюсь умирать...
Она промолчала...

Теперь мне было понятно это молчание. Она узнала об этом еще тогда, когда мы с ней только познакомились...
Порою, тишина оглушает... Иногда мне даже кажется, что тишь – это всего лишь некая разновидность ультразвуковых волн. Человеческий слух не способен воспринимать их в отличие от подсознания... Она давит на тебя, и ты не можешь никуда от нее деться... Это что-то вроде пытки: на тебя надевают наушники, которые полностью изолируют твое тело от внешнего мира; ты не слышишь абсолютно ничего, и тебе это не нравится... Мало кто выдерживает такое... Многие сдаются. Я сдаюсь...

– Я был у врача, он сказал, что у меня опухоль мозга...
– Я в курсе, – отрезала она и отвернулась к окну. На улице стоял теплый осенний вечер...
– Почему ты молчала?
– Я боялась говорить тебе об этом... – прошептала она, и на ее глаза навернулись слезы.
– Весна спасет меня, – пробормотал я.
Джанин бросила взгляд в мою сторону и тихо заплакала...
Раньше я думал, что в день, когда я умру, пойдет дождь... Но в тот вечер дождя не было... Моя физическая оболочка осталась на земле, а разум улетел в космос...

– Это просто феномен ночи... Когда все люди спят, звери отправляются на охоту, – говорил Сомерсет, попивая кофе из черной от грязи чашки с эмблемой Nescafe. – Когда я был маленький, мы с семьей жили в самом криминальном районе города, где обитали только алкоголики и наркоманы. Мои родители каждый вечер пропадали в грязной забегаловке, располагавшейся на первом этаже нашего дома, и каждую ночь мне приходилось выслушивать скандалы двух самых близких людей. Отец часто избивал мать, а та доносила на него в полицию... – Он вздохнул и продолжил. – Каждую ночь кого-нибудь да убивали около этого чертового бара. – Сомерсет подошел к окну и оперся рукой на холодную стену, вглядываясь в свет уличных фонарей. – Вскоре убили мою мать... Отца долго подозревали: он дал подписку о невыезде и тут же уехал из города, бросив меня на произвол судьбы. Тогда мне было двенадцать лет. Меня воспитала тетка – она не могла спокойно смотреть на то, как ребенок ее родной сестры умирает от голода на улицах заброшенного района... Вот так... С тех пор ни черта не изменилось...
Он перевел дух, поставил чашку на табурет, а сам сел на стол.
– Звери забрали ее? – спросил я.
– Да, черт его знает. Звери, люди? Ты думаешь, там кто-то разбирался. Каждый день кого-нибудь убивали – это для меня она мать, а для них всего лишь работа. Пришли, сфотографировали, расспросили у соседей мол, что, да как... И все, собрали свои манатки и по домам – пить чай и смотреть телевизор...
Я кивнул, не зная, что на это ответить...
– Потом я стал блюстителем закона, – подытожил он.
– Сомерсет, а что ты чувствуешь, когда убиваешь?
– Что я чувствую? Знаешь, сначала я все испытывал на себе. Я будто бы видел полет пули, то, как она врезается в плоть, и теплая кровь брызгами разлетается в разные стороны – все как в замедленной съемке... Он падает, пыль поднимается вверх и медленно оседает на мертвое тело... Странное ощущение. Я даже чувствовал боль своей жертвы... А потом эта процедура стала обыденной: выстрел, падение и больше ничего...
Свет и тьма, солнце и луна...
– Иногда мне кажется, что я постепенно становлюсь идеальным убийцей – я не ощущаю боли, не питаю чувства скорби к своему противнику, вообще ничего. Для меня они перестают быть людьми...
– И становятся зверьми? – спросил я.
– Нет, что-то среднее между человеком и животным. Зверь – это уникальная особь, механизм; нам до них, как до Луны пешком.
– А что в них особенного?
Сомерсет на минуту задумался.
– Наверное, то, что они с рождением становятся идеальными убийцами, а такому человеку, как я, для этого нужно долгие годы проработать в убойном отделе...
– Просто у них гнилые души... – произнес я.
– Просто у них гнилые души, – повторил Сомерсет...

Прошло уже несколько лет с тех пор, как я узнал о болезни...

– С опухолью мозга так долго не живут, – сказала Джанин.
– Ты меня уже в покойники записала? – хотел пошутить я.
– Скоро будет пять лет, как ты – покойник, – серьезно произнесла она.
А может, я и вправду умер пять лет назад? Может, все то, что меня окружает, лишь загробный мир? Оттуда еще никто не возвращался... И мне вряд ли удастся...
Каждый день для меня не отличался от остальных... На моем надгробии можно было бы написать: «Он прожил двадцать семь лет... Незаменимых нет...», – и поставить на этом точку. Первый год после визита врача я часто блуждал по ночному городу – искал скорой смерти, но, как назло, меня никто не собирался убивать. Почему же звери пощадили меня? Может, они знали, что я и так одной ногой стою в могиле, и просто не хотели заниматься грязной работой – то же самое, что делать два контрольных выстрела...
Я видел смерть, насилие, проституток, убийц, наркоманов, алкоголиков, нищих, бродяг – все то, что не замечает обычный среднестатистический человек... Ночью мир преображается... Повсюду разбросано битое стекло, издающее дикий хруст, когда на него наступаешь; капли крови окрашивают снег в красный цвет, который уходит лишь с наступлением Весны... Но Весна не та, что была прежде...
Раньше Весна была символом счастья, тепла, символом новых начинаний... Что же сейчас??? Я пока не знаю... Вот уже девять лет подряд о ней никто ничего не слышал... «Она исчезла навсегда», – говорит мне внутренний голос. Если б я его отыскал в лабиринтах своего разума, тут же пристрелил бы...
У него есть имя – Красная Королева.

Она появилась во мне, когда мне было всего семь лет... Я стоял на кухне и готовил себе тосты. В соседней комнате трещал телевизор... Стоял летний солнечный день...
– Убей зверя, – произнесла Королева.
Ко мне тихо подошла моя младшая сестра и посмотрела на меня так, будто хотела что-то сказать, но не могла. Она указала пальцем в сторону холодильника, что находился за моей спиной.
– Убей зверя, – повторила Королева.
Я не знаю, что со мной произошло, но я схватил нож и с разворота вонзил его в теплое тело отца... Он отшатнулся и медленно опустился на пол...
– Красная Королева, – прошептал он...
Спустя двенадцать лет Джанин сказала мне, что он был одним из них...

Моя ненависть к зверям возникла из-за страха перед ними... Я боялся их... Боялся их жестов, речи, движений. Страх поедал меня изнутри, он сковывал все мои чувства и мысли в какой-то кокон, и моя ненависть росла... Я не был их жертвой, но я видел других, которым повезло меньше, чем мне... Люди, повстречавшись с ними, превращались в растения, им приходилось питаться через трубочку и справлять нужду под себя... Смотреть на это невыносимо. Долгое время меня не покидала мысль, что я стану таким же... Я засыпал и просыпался с чувством страха...
Однажды я сказал себе:
– Так больше не может продолжаться, – и в этот же день узнал, что я смертельно болен... Опухоль стала для меня чем-то вроде спасения, я готов был умереть, лишь бы не видеть всего того, что творилось на земле прямо перед моими глазами...

– Это «ненависть проклятых», – произнес Сомерсет. – Тебе становится страшно, и ты постепенно взращиваешь своим страхом эту ненависть, будишь в себе жестокость. «Ненависть проклятых»... Ты проклял сам себя, старина...
– Мне хочется простого человеческого счастья, – сказал я.
– Счастья? – усмехнулся Сомерсет. – А что значит «простое человеческое счастье»? Это, когда ты приходишь с работы домой, а там тебя встречает красавица-жена и маленькие дети, с которыми каждую субботу ты проводишь на берегу моря? Это «человеческое счастье»?
Я промолчал.
– Тогда почему же ты убил своего отца? У вас была семья, о которой ты мечтаешь... Мать любила его, твоя сестра тоже его обожала, а вот ты – нет... Просто ты ищешь в словах спасения... Вот и все...
– Возможно, – пробормотал я.

Зимним вечером мне позвонила Джанин...
– Слушай, я уезжаю... – сказала она.
– Куда?
– Пока еще не знаю, в какую-нибудь глухую провинцию. Мне осточертела эта жизнь: каждый день ты видишь только боль и страдания... Я так больше не могу!
– А не проще уволиться и начать жизнь с белого листа?
– Красиво сказано, – усмехнулась она. – «Начать жизнь с белого листа»... Чтобы избавиться от воспоминаний, нужно избавиться от того, что может их навеять...
На некоторое время воцарилось молчание. За окном хлопьями валил снег, загораживая от человеческого мира космическое солнце. Упала тишь – все было мертво... Восемь вечера – переходная стадия, медаль жизни поворачивается к нам своей темной стороной, кончается свет, наступает полная мгла...

– Сомерсет, как ты думаешь, почему луна показывает нам только одну свою сторону?
– Чтобы хоть как-то отгородить ночь от конечной стадии апокалипсиса...
Я не стал говорить, что луна и другой бы своей стороной отражала бы свет... Диалог бы потерял логику...

– И зачем ты мне это сказала? – я первым нарушил молчание.
– Чтобы ты знал... Просто я не хотела исчезать бесследно. Я, как устроюсь, обязательно напишу, – произнесла Джанин.
– Хорошо... А как же твои пациенты?
– Психиатров в нашем городе много, так что справятся уж как-нибудь...
– Ясно... – я отхлебнул из бокала текилы.
– Жди Весну, она обязательно придет... Ты должен ей помочь в этом... И тогда все встанет на свои места...

Этой ночью я умер...

 

ЛОМАНАЯ ЛИНИЯ


- Счастливо – сказала она и повесила трубку. Я еще некоторое время слушал короткие частые гудки телефона, как бы не осознавая отсутствия чего-нибудь живого на том конце провода, но вскоре тоже повесил трубку, и подошел к окну.
Осенняя пора давала о себе знать. Всюду было разбросано никому ненужное золото, покрытое небольшим слоем сахара, изредка убаюкивающим дороги и деревья, на которых еще оставались признаки жизни. Тучи окутывали космическое небо, и свет луны пробивался сквозь незримые сгустки гроз и дождей. Вездесущий ветер подхватывал на лету листья и пел свою нескончаемую песню о свободе, унося с собой вдаль последние капли счастья.
Я стоял неподвижно и смотрел на этот ничтожный мир в последний раз…
Я никогда больше не увижу этого…
Я ухожу навсегда…
Однажды моя знакомая еще много лет тому назад сказала, что всю жизнь меня будет мучить смерть, а когда я ее обрету, Господь избавит меня от боли, и я попаду в Эдем. Странно, но я поверил каждому ее слову, и, видимо, жил так, как она предсказала, вплоть до сегодняшнего дня…

Ломаная линия

Я открыл вход в мир тьмы и рухнул на кровать, потревожив сон Джейн.
- Ты уже вернулся? – спросила она.
- Угу – промычал я в ответ.
- Как все прошло?
- Как всегда…
Я закрыл глаза и представил отца: он смотрел на меня из какого-то одинокого пространства и улыбался. Я не мог улыбнуться ему в ответ – мое сердце сжимала боль, и чувство скорби пропитывало мою душу.
Джейн зажгла свет:
- Кофе будешь?
- Давай – неохотно ответил я, стягивая с себя мокрую одежду…

После похорон я долго бродил по парку и искал взглядом заблудшие души, но все вокруг были счастливы, только один старик сидел на мокрой лавочке и смотрел куда-то в пустоту, но он был одним из них…

- После бутылки виски, кофе не помешает – попытался пошутить я.
- Это точно – кивнула Джейн и подала мне чашку горячего кофе…

Мой мертвый силуэт скитался среди умноженных листов, а звезды, скрывавшиеся за тучами, бросали унылые взгляды мне в след…

- Не с тем я счастьем поделился – грустно пробурчал я…

Седлая бутылку виски, я напевал себе старый мотив Dako-ta Dies
Я не ищу твой силуэт,
Просто дай мне ответ: есть или нет?
И сделав очередной глоток, продолжал:
Только дай мне ответ – есть…

- Ты о чем? – не поняла Джейн.
- Я сказал о нем Джонни… Видимо, не надо было рассказывать…
- Да дело не в этом – произнесла она.
- Да какая уже разница? Время-то не вернуть…. Если бы я знал? – я убрал слезы с лица и отхлебнул горячего кофе – мою боль ничто не могло заглушить в тот момент…

Я слышал улетающих птиц – мне казалось, они зовут меня с собой…. Я врал себе, утешая мыслью о том, что все это – сон. Мне хотелось поскорей проснуться и услышать его голос, обнять его, но я не мог…. Не могу и сейчас…

- Ведь он говорил мне…. Он говорил, что скоро умрет, но я слишком поздно это осознал – сквозь слезы произносил я.
Джейн опустила свой взгляд и внимала моим словам, следуя мысли.
- Я никогда больше не увижу его – эти слова я произнес как приговор.
Я не ищу твой силуэт,
Просто дай мне ответ: есть или нет?
- Как больно за то, что ты не можешь закрыть глаза и умереть?! – кто-то говорил за меня…
Только дай мне ответ – есть…

Деревья стонали, глядя в мою душу, и бросали листву в разные стороны, пытаясь хоть как-то смягчить мое горе. «Я не художник»,- мысленно ломал я их надежды, и они вмиг переставали слагать свою безмолвную поэзию...

Джейн прикоснулась губами к моему «мертвому» лику и обняла меня:
- Время лечит – произнесла она дрожащим голосом.
Так и я утешал себя иногда: время лечит, а раны остаются… открытые раны…
Джейн потушила огонь, и мы легли в теплую постель, окунувшую нас в мир сновидений, в котором меня преследовал образ дождя в виде безбрежного океана слез…

- Не расстраивайся брат, такова жизнь – сказал мне какой-то прохожий, будто бы услышав плач моего сердца, и добавил. – Вы еще встретитесь, непременно…
Хотелось бы верить, брат, хотелось бы верить…

Истинная ложь

- Привет – раздалось в динамике телефона. – Надо поговорить…
- Где?
- В «Пуле» в восемь вечера.
- Не опаздывай…
- Постараюсь – на этом закончилось первое действие сегодняшней пьесы, прослушиваемой телефонистами каждый день.
Солнце стучалось в окна, а мне не хотелось открывать ему вход в мой мир тьмы…. Тьма и тишина, а не свет и глухое щебетание глупых птиц и рев уличных детей заводов…. Нет больше места в моем мире для света, лучик тьмы пронзил его насквозь и заслонил собой сияние небесного светила. И теперь, хоть оно и светит, этот свет не для меня…. Свет должен быть на теле и в душе: тело-то обливается детищем общей звезды, а вот душа – никак не хочет быть с ним в гармонии…. Видимо, свет ненастоящий….

Метр за метром…. Шаги становятся тяжелее, а темп их медленнее. Отходы доблестных заводов мешают дышать, а человеческие роботы, такие же бесчувственные и эгоистичные, как и их создатели, смотрящие вдаль и наигрывающие всем знакомый мотивчик, затмевают собой слух и зрение тем, кто оказался среди дорожных убийц. Я уже не помню, зачем я шагаю по направлению к «Пулу», но что-то мне подсказывает, что там меня кто-то ждет. Тусклый свет фонарей освещает мне мой путь, и я иду, не думая ни о чем: многие этому учатся долгие годы – ничего сложного здесь нет – просто нужно проклясть все живое на планете, и мысли уйдут сами собой, сгинут в пустоту человеческого разума.

- Что-то ты долго? – сказала она, увидев меня. – Что с тобой, ты весь трясешься? Заболел?
- Алкоголь не греет, а кровь иссякла – вот и морозит меня – ответил я.
Она сидела за крайним столиком, попивая из бутылки пиво. Интимное освещение и музыка Queen заставляли посетителя принимать спиртное до тех пор, пока он не уходил в небытие. Сегодня, наверное, все, кто мог, туда уже ушел, так как в баре находилось только два человека: я и Келли, не считая бармена.
Я заказал себе чашечку кофе и уставился на нее своими пьяными глазами, пытавшимися выделить ее облик из паутины интерьера видимого мною заведения.
- Сколько ты выпил?
- Сбился со счету – я достал пачку сигарет и закурил. Никотин опустился в мои легкие, и оседлал меня своим спокойствием, создав клуб дыма, поднявшегося вверх и растворившегося в тяжелом воздухе пыли.
- Я узнала кое-что о его смерти – на глазах ее были слезы, но они не собирались покидать свою обитель. Губы ее дрожали, а веки постоянно прикрывали прячущийся взор.
- Выкладывай – спокойно сказал я, приготовившись принимать очередную дозу боли в свое еще живое сердце.
- Все говорят, он умер от инфаркта, но это не так – произнесла она эти слова так, будто поведала мне какую-то тайну.
- Отчего же?
- Его забрали они – тихо шепнула сестра, прислонившись своими губами к моему застывшему уху.
- Бред, зачем он нужен им? – возмутился я. – Он был болен, сестренка, он знал, что он умрет.
- Неправда! Он чувствовал приближающуюся смерть, но он…. – здесь она замолчала, увидев двух человек, садившихся за барную стойку. – Может, лучше поговорим в другом месте? – предложила она.
Мы безмолвно встали и направились к выходу. На улице моросил дождик, окутывая холодом все и вся на своем пути. Мы вышли на аллею и принялись топтать злато, разбросанное ленивыми деревьями, укрывавшими нас от ненавистных взглядов людей, блуждающих в поисках грязной жизни. Над нами плакало небо, а под ногами стонала земля, сотрясаясь от ужаса, который она впитала в себя за годы своей жизни. Идеальная картина: мертвые души мертвого мира…
- Я видела его во сне – сказала Келли, тем самым, нарушив блаженное молчание, которым я мог наслаждаться лишь в минуты уединения в своей старой комнате, пропитанной духом ожидания. – Он сказал, что его забрали Звери…
Я внимал ее словам, думая о минутах, проведенных с ним…

- Я тоже когда-то скитался в этом мире в поисках истины – говорил он вдумчиво.
Я кивал в ответ и трепетно ловил каждое произнесенное им слово, предугадывая скорую разлуку после минутного счастья.
- А когда нашел что-то похожее, окунулся с головой в круговорот жизненного хлама. Потом, когда я понял, что нашел правду, а не истину, было уже поздно. Вся жизнь впустую…
Он был одним из тех людей, которые осознают никчемность своей жизни. Но он, к сожалению, не понимал, что в нем нуждаются другие, и, скорее всего, именно поэтому отдал свою жизнь на растерзание шакалам…

- У меня нет ни одной его фотографии – произнес я.
- Зайдем ко мне – возьмешь любые – ласково сказала она. – Хоть он и не любил фотографироваться, снимков у него хоть отбавляй – с улыбкой на лице произнесла Келли и убрала с лица слезы…

Я всегда любил свою мать – она была единственным близким мне человеком в этом мире. Мы часто прогуливались по парку, подолгу разговаривали с ней при свете луны, созерцающей в себе все осколки нашего времени и частички наших бесконечных душ, не нашедших покоя на Земле и стремящихся скорее покинуть планету. Мы вели разговоры о ненависти и любви, о счастье и боли, и понемногу впитывали в себя капельки дождя, слушавшего наши беседы в дни смятения и разочарования…
Мать умирала долго, и это было больнее всего…. Семь лет она ждала тот миг, когда глаза ее сомкнуться навсегда…. Семь лет агонии….
За несколько дней до своей смерти она спросила меня:
- Любишь ли ты кого-нибудь?
- Нет – твердо ответил я, и на глазах ее появилась соленая влага. После ее смерти я долго не мог понять, почему она тогда заплакала, но, прочитав в ее дневнике строки, заключавшие в себе смысл ее жизни, я это осознал:
«Я любила того человека, которому суждено было стать отцом моего ребенка, и после себя я хочу оставить на Земле человеческую душу, способную любить так же безмятежно, как когда-то любила я»…
«Прости меня, но я не смог», – сказал я тогда себе, рождая капельки слез. И лишь спустя несколько лет я встретил ту единственную, которая стала моим вечным спутником, как в этой, так и в последующих жизнях, и если мне когда-либо с тех пор приходилось представлять свою мать, я представлял ее сидящей на золотой скамье и улыбающейся лучезарному сиянию луны…
Спустя девять лет перестало биться сердце моего отца…

Мы зашли в квартиру Келли – маленький мир тепла и покоя…
- Кофе будешь? – спросила она.
- Не откажусь – прозвучало в ответ.
Приглушенный свет ласкал мое зрение, а мягкий диван убаюкивал мое тело, словно колыбель младенца.
Келли принесла мне чашку горячего кофе и подала альбом с фотографиями отца, а сама села рядом со мной, прижавшись своим хрупким телом к моему, и опустила голову мне на плечи. Я открыл фотоальбом и принялся рассматривать фотографии, слушая комментарии сестры по каждому снимку….
Келли говорила спокойно и хладнокровно, пытаясь скрыть свою грусть и тоску, уносящую ее в бездну тайн и переживаний….

- Всю жизнь люди искали истину, и лишь некоторые из них находили ее, остальные же довольствовались правдой – никому не нужным антиподом лжи, скрывавшим в себе капельку счастья, которой на протяжении всей своей жизни любовались многие из нас. Истина где-то там…. А правда, как снег на ладони,– нужна лишь частичка клеветы, чтобы она растаяла, оставляя от себя прежней только следы, со временем исчезающие в рутинах неизбежности….
Слова его были полны тайн и загадок…

- Он никогда не был таким – говорила сестра. – Звери убили в нем человека….

- Истина скрылась от меня в пучине космоса…. Весна избежала нашей встречи – видимо, я вдохну яд и выдохну жизнь вместе со своими надеждами, которые я так бережно хранил все эти годы – говорил он, взирая на алый небосвод, забиравший солнце у людей, насладившихся им за день. – Никогда не думал, что можно всю жизнь умирать – продолжал он. – Не знал, что умирать так легко….
В последний день своей жизни он впервые наблюдал закат.
- Все-таки, странно это: жить, не осознавая, что ты умираешь…
Небо окрасилось в розовый цвет. Огненный шар взывал к птицам, летящим вслед за ним, и, возрождая на другом конце провода жизнь, оставлял смерть здесь, в мире трех мертвых душ, устремивших свой взгляд в бездну времени….
Отец смотрел в глаза неизбежности, и, опустив свой взор и ласково улыбнувшись, произнес свои последние слова:
- Запомни меня таким, как сейчас….
Мы с ним пожали друг другу руки и крепко обнялись, после чего он снова улыбнулся и безмолвно пошел в сторону старого клена. Я стоял неподвижно и ждал осеннего дождя…. Я смотрел на исчезающий силуэт отца, покидавший меня навсегда…. Вскоре горизонт поглотил мое последнее видение, и я отправился скитаться по парку в поисках истины, как когда-то блуждал мой отец…
В тот момент я уже знал, что больше никогда его не увижу…
В тот момент я уже знал, что больше никогда не вернусь к прежней жизни…

В конце альбома была картина с изображением старого клена, окрашенного в пурпурно-розовый цвет…. Красные листья отражали в себе заходившее осеннее солнце…. Светло-голубой небосвод сохранял образы улетающих птиц – свободных странников старого мира…. По земле были разбросаны мертвые листья, на которых блестела вечерняя роса…. Клен сохранял осеннее спокойствие, смотря в тоскливые глаза художника, создававшего в тот момент произведение искусства, которое в последствие стало символом жизни моего отца, утратившего смысл своего существования много лет назад….
- Не покидай меня – сказала сестра на прощанье.
- Я с тобой – сказал я в ответ и вышел в мир иной.

Улица была полна чувством ненависти и непрекращающейся боли. Серые люди бежали от гнева и злости, которые были хорошо спрятаны в их гнилых сердцах. Фонари дышали яркой отравой, а звери искали человеческих особей, чтобы полакомиться чужим страданием, обнажив свои броские клыки и острые когти…. Взгляды ярых хищников окружали мир ночи. Звери вклинивались в жизнь мертвых лиц и терзали их души, ломая грани тьмы и света, разрушая все на своем пути, впиваясь в тела жертв своим счастьем, превращающимся вскоре в несокрушимую боль и непобедимую скорбь о потере очередного представителя «недостойных жить»….

Я провернул ключ и открыл вход в свой прежний мир тьмы…. В квартире царил мрак, и только музыка рояля плавно лилась, отражаясь о ветхие стены старой комнаты, и медленно и неприхотливо возвращалась обратно к инструменту, лаская слух благодарного исполнителя. Минорные аккорды звучали спокойно и непринужденно, побуждая слушателя к бесконечным думам о смысле существования жизни во вселенной. Я не смел потревожить игру Джейн, и поэтому безмолвно опустился в кресло, окутанное темным бархатом, и стал наслаждаться музыкальным творением неизвестного автора, вложившего душу в свое незримое детище. Пальцы Джейн небрежно ударяли о клавиши, рождая из отдельных нот чудесную мелодию, темп которой постоянно менялся в течение всего произведения: он то ускорялся, словно метеор, бороздящий просторы вселенной; то становился медленным и флегматичным, порождая спокойствие и умиротворение в душе человека. Игра Джейн была столь нежна и упоительна, что я в считанные минуты окунулся в мягкий младенческий сон под звуки музыки и осеннюю сонату дождя…
Мне снова снился океан…. Как и в прошлый раз, он был ласковым и спокойным, сохраняя гладь своих безбрежных вод, готовящихся к скорому шторму – штиль перед бурей. Так же мне снились мать и отец: они стояли у открытого окна и смотрели в бледно-синие глаза ночной мглы…. Космическая тьма и мертвая тишина вскоре сменились ослепительным светом молнии и оглушительным ударом грома. Мать и отец взялись за руки и, словно птицы, выпорхнули из окна и растворились в воздухе, наполняющем бездну одинокого пространства. Я подошел к окну и устремил свой взгляд вниз: волны бились о скалы, а мое зеркальное отражение смотрело на меня со дна океана, взывая меня к себе. Я беспрекословно подчинился ему, сделав шаг навстречу своей судьбе…

Я проснулся в холодном поту, весь взбудораженный мыслью о своей смерти…. Мое тело стонало, а кости ломились от боли. Я сидел в кресле, наблюдая разбросанные вещи и битое стекло, наполнявшие эту комнату. Клавиши рояля, которые еще вчера рождали сахарную сонату, были вырваны из инструмента и бережно выложены на полу среди всего этого беспорядка, своим расположением напоминая слово: «Джейн»….

На кухне хрипел радиоприемник, издавая звуки, напоминающие музыкальное сопровождение немого кино. В воздухе витало чувство потери близкого человека….
Джейн нигде не было…. Это было странно, так как Джейн до смерти боялась людей и вот уже несколько лет не покидала нашу цитадель. «Она ушла»,– мелькнуло у меня в голове.– «И она ушла навсегда».

Весь следующий день я бродил по парку в поисках истины, пиная листву и глядя на серое небо, которое уже стало мне родным. Деревья сбрасывали с себя листву, птицы улетали в теплые края, молодые пары обливались счастьем, согретые чувством любви, и лишь я один блуждал в сумерках осеннего вечера, пытаясь найти истину….
- Истина лишь в том, что я никогда больше не увижу своего отца, по крайней мере, в этой жизни – говорил я себе….

Однажды Джейн сказала:
- Все умирают, вот только мне одной – страшно.
- Не тебе одной – сказал я тогда, улыбаясь очертаниям кратеров небесного спутника. – Не тебе одной….
Свет луны пленил меня, и я глазами ребенка смотрел на нее, вспоминая свою мать и слушая Джейн. Я думал, что она смотрит на меня и улыбается, зная, что ее последнее желание стало реальностью.
Я дорожил каждой минутой, проведенной с Джейн, складывая их в сейф своего сердца….

Она покинула меня навсегда, исчезла, оставив на память о себе сонату неизвестного композитора….

В одиннадцать часов вечера я вернулся домой и обнаружил на столе письмо от Джейн, написанное ее подчерком. Письмо гласило:
«Я ушла, не попрощавшись, прости…. Я хочу, чтоб ты знал, что я всегда любила тебя и до сих пор люблю. Я не умерла: звери сохранили мне жизнь, забрав только человеческую оболочку, и за это я благодарна им….
Не покидай этот мир, он слишком велик….
Я буду ждать тебя….
Вечно твоя, Джейн…».

Следующим вечером я снял телефонную трубку и набрал номер сестры:
- Да?! – поприветствовали меня на том конце провода.
- Привет – ответил я. – Я уезжаю…
- Я знаю – спокойно сказала сестра. – Не забывай обо мне, пиши…
- Непременно – сказал я, и на несколько секунд воцарилось давящее молчание.
- Что ж, прощай, братик, буду ждать твоего письма.
- Прощай, сестра – повторил я.
- Счастливо – сказала она, немного помолчав, и повесила трубку. Я еще некоторое время слушал короткие частые гудки телефона, как бы не осознавая отсутствия чего-нибудь живого на том конце провода, но вскоре тоже повесил трубку, и подошел к окну.
Осенняя пора давала о себе знать. Всюду было разбросано никому ненужное золото, покрытое небольшим слоем сахара, изредка убаюкивающим дороги и деревья, на которых еще оставались признаки жизни. Тучи окутывали космическое небо, и свет луны пробивался сквозь незримые сгустки гроз и дождей. Вездесущий ветер подхватывал на лету листья и пел свою нескончаемую песню о свободе, унося с собой вдаль последние капли счастья.
Я стоял неподвижно и смотрел на этот ничтожный мир в последний раз…
Я никогда больше не увижу этого…
Я ухожу навсегда…
Однажды моя знакомая еще много лет тому назад сказала, что всю жизнь меня будет мучить смерть, а когда я ее обрету, Господь избавит меня от боли, и я попаду в Эдем. Странно, но я поверил каждому ее слову, и, видимо, жил так, как она предсказала, вплоть до сегодняшнего дня…
Но сегодня все должно измениться…

 

 

КРАСНОЕ НЕБО



Красное Небо всегда навевает на меня старые воспоминания, затрагивающие грустные ностальгические нотки моей души, и я невольно вспоминаю о ней...
Я помню ее прерывистое дыхание, теплое тело, волнистые густые волосы и карие глаза...
Я смотрю на Красное Небо и вижу, как она, прислонившись к окну, ждет меня, чтобы скоротать очередной вечер ее жизни, скрасить его минутным помутнением разума...
Светло-розовый горизонт говорит мне о минутах, проведенных с нею, которые я трепетно складывал в сейф моего сердца, постоянно напоминая себе, что счастье не вечно...
Я наливаю в стакан со льдом немного виски и, глядя на Красное Небо, отправляюсь в мир иллюзий бороздить просторы моей необъятной памяти...

Я закрываю глаза и смотрю на ее кукольное тело, покрытое сплошь капельками утренней росы... Она легким движением руки приглашает меня к себе... Ее кожа пахнет холодными французскими духами, и, чувствуя это, я бережно прикасаюсь к ней, лаская своими губами ее тонкую шею... Я продолжаю: ее высокая упругая грудь плавно дышит в такт моему сердцу... Я осторожно покусываю ее напряженные соски, и она тяжело вздыхает, дотрагиваясь до моего лица своими мягкими нежными руками…. Она приказывает мне поцеловать ее, и наши губы соприкасаются, а языки начинают играть друг с другом, причиняя боль нашим страхам и унося нас в мир наслаждений...

Я открываю глаза и вижу бледный свет луны, просачивающийся сквозь пелену небесных туч... Крыши каменных зданий города запорошены снежной пылью, а люди мирно спят крепким сном, упиваясь мнимыми тайнами, которые им открывает параллельный мир. Мрак, заполняющий улицу, страдает от света моего огня, нарушая спокойствие ночи. Я не хочу быть ей помехой, но сегодня я в последний раз могу наблюдать Красное Небо...

Она осторожно прикусывает слившиеся в поцелуе губы, со страстью обнимая мое тело и издавая легкие милые стоны – прежний бальзам наших сознаний... Мои пальцы играют с ее сосками, и она начинает стонать с большей страстью, желая немедленного сплетения тел в одно целое... Но все происходит медленно, постепенно...
Я вхожу в нее, и мир, окружающий нас, отходит на последний план, оставляя две счастливые души в этой темной комнате, заполненной тусклым приглушенным светом... Она тихо начинает плакать, трепеща в моих объятиях, словно птица в клетке, стремящаяся вырваться на свободу. Но она не желает покинуть меня... Она хочет остаться со мной, хочет притвориться маленьким забитым зверьком, которого мучает злой хищник... Она пытается быть игрушкой в моих руках, простой марионеткой, которую принуждают заниматься со мной сексом... И мы превращаемся в кукол любви, создавая около себя незримый кокон, ограждающий нас от реальности...
Темп ускоряется, стоны становятся громче, протяжнее... Она больше не может терпеть боли наслаждения и начинает кричать: «Перестань! Остановись! Прошу тебя, не надо! Умоляю!»... Но снова продолжает обвивать меня, словно змея, своими руками, целовать мое тело и тихо шептать: «Я люблю тебя»...

Я открываю глаза... Звезды, окутанные алыми тучами, даже не пытаются вырваться на свободу, оставаясь в тени... «Куда же вы?» – кричит снующим по небу птицам ветер, подхватывая на лету снежинки, и порываясь ввысь, чтоб остановить время хоть на секунду и насладиться полной свободой, танцуя с ней вальс... Тьма советует мне принять очередную порцию алкоголя, и я делаю глоток виски и вновь покидаю реальный мир...

Мы спокойно лежим на мягкой кровати... Ее нагое тело, подвластное скупому свету луны, нежно прислоняется ко мне, и я чувствую ее тихий пульс и ровное биение сердца. Она прикасается своими ласковыми руками к обнаженной плоти, рисуя странные линии на животе. Ее черные волосы рассыпаются по моей груди, заставляя вдыхать приятный аромат духов... Я смотрю на ее стройные ноги, тонкую талию, и в моей голове невольно возникают мысли об ее превосходстве. «Она совершенна», – говорю я себе, и успокаиваюсь, закрывая глаза и погружаясь в сладкий сон... Она еще некоторое время созерцает меня в свете луны, а после тоже уходит в мир снов, и снова видит наши сплетенные воедино души, разделить которые способна только судьба...
Это была наша последняя ночь, проведенная вместе...

Красное Небо не желало рисовать людям звезды, да и нужны ли они были им? Город спал крепким сном, и лишь изредка в темных комнатах раздавались сладкие стоны влюбленных, чаруемых сахарной колыбелью ночи... Ветер очистил небо от птиц и талого снега и улегся на мокрую землю, посапывая в такт одиночным странникам на колесах. Мир успокоился...
Я отхлебнул еще немного виски и улегся в роскошное мягкое кресло, закутавшись теплым бархатным одеялом... Я смотрел на Красное Небо и опустошал бокалы, полные алкоголя, удивляясь красоте и изысканности художника, дарующего мне последний шанс насладиться доброй ностальгией...
Я закрываю глаза и погружаюсь в мир, сотканный из моих воспоминаний...

I

Когда мы с ней познакомились, жизнь остановилась...
Все вокруг потеряло очертания реального, стало размытым и нечетким, словно мы были во сне. Мы перестали замечать то, что замечали раньше. Слух и зрение медленно покидали нас, и только мысли связывали наши души в единое целое...
Она пленила меня своей красотою, и я безмолвно подчинялся ей. Она была прекрасна...

Впервые я встретил ее на одной корпоративной вечеринке в нашем городе...
Черно-белые тона деловых людей сливались в единое целое, и только алкоголь помогал разглядеть очертания этого пространства. Противный тусклый свет, классическая музыка, медленные танцы серых господ, культурный смех – все это заставляло меня искать пути выхода из этой грязной клоаки... Я стакан за стаканом заливал в себя коньяк и пытался избегать глупых разговоров с представителями высшего общества, ссылаясь на плохое самочувствие...
– Скучаете? – загадочно произнес маленький человек, отделяясь от скучной массы и присаживаясь рядом со мной на белоснежную софу. – Вот и я никак не могу понять – что меня привело в эту дыру? Лучше уж напиться и лечь спать, чем слушать рассказы молодых нимфеток и их богатых любовников...
– Точно! – выдавил я и сделал глоток.
– Я – Джон Картер, – сказал он.
– Очень приятно, – я назвал ему свое имя, и он улыбнулся мне в ответ.
Следующие несколько минут наши взгляды блуждали по огромному холлу, кишащему сотнями разных людей... Их одеяния переливались темными тонами на фоне неонового свечения, а господа жадно поглощали виски со льдом... Холодные люди и алкогольные напитки...
– Симпатичная леди! – произнес Картер, указывая рукой на молодую даму, прислонившуюся к барной стойке, которая находилась в стороне от всей этой глухой суеты.
Она была облачена в короткое черное платье, на которое падали ее роскошные темные волосы. На лице присутствовала холодная улыбка, в какой-то степени отталкивающая взор неблагодарного зрителя...
– Может, угостите даму вином? – вопросительно сказал Картер, и я, словно маленький ребенок, беспрекословно подчинился ему...
Она смотрела куда-то вдаль, сквозь млечные стены, словно на ангелов, спускавшихся за ней с небес... В ее взгляде было что-то особенное, неповторимое... Я отчетливо видел ее живые сверкающие очи на фоне искусственного хлама...
Почувствовав чужое присутствие, она поставила бокал с вином на стойку и обратила свой взгляд в мою сторону...
– Привет, - произнесла она, будто бы здороваясь со старым знакомым...
– Я бы хотел... – начал я.
– Угостить меня? – прервала она. – Спасибо, но мне, кажется, хватит! – она взяла сосуд со спиртным, вдохнула аромат вина, и, нежно прикоснувшись своими мягкими губами к краю бокала, медленно опустошила его... – Мое имя – Сандра, но я позволяю вам звать меня Сан, как «солнце»...
Она, мило улыбнувшись, взяла меня за руку и тихо произнесла:
– Пошли со мной!
Я чувствовал ее свежее дыханье, нежный запах волос, свободные движения прекрасного тела...
Мы двинулись по молчаливым коридорам небоскреба, окутанного мраком ночи. На небе сияли голубые звезды, и красные ковры смертельных лабиринтов освещала полная луна... «В этом мире мы одни», – мелькнуло у меня в голове...
Я мог чувствовать ее монотонный пульс, ритмичное биение сердца и холодное спокойствие...
– Нас окружает Вселенная, – произнесла она, вставляя ключ в замочную скважину...
Мы сделали шаг и растворились во тьме...
– Только судьба сможет остановить нас... Я хочу этого, – говорила она отрывисто, грациозно обнажая свое юное тело.
Тень, рожденная луной на серой стене, опустилась на мягкую кровать и позвала меня за собой. Я приземлился рядом с ней, и на меня смотрели открытые глаза темного силуэта. Алкоголь оседал на дне моего сердца, а кровь циркулировала по венам и артериям, распространяя тепло по всему телу. Мы были подобны двум странникам, которые познакомились в далеком пути и соединились, чтобы испытать забытые чувство... Ее нежные касания, влажные губы, мягкие волосы – все было сонным и странным, пьянящей загадкой старого небоскреба... Мы оставались в реальном мире, но мысли наши убегали за его пределы, куда-то в космос, где не было никого, кроме нас...

Утро... Солнечный свет режет глаза... Я один... Я остаюсь самим собой до следующего вечера...

– Скоро... – бросаю я в трубку и возвращаю ее на прежнее место.
Уединение – это привилегия, которой я был лишен последние несколько месяцев. Работа сковывала меня по рукам и ногам, а я не мог противостоять ей. Бесконечные телефонные звонки – от них можно сойти с ума, и у всех один и тот же вопрос: «Когда выйдет книга Дональда «Клан»?»...
Снова...
– Слушаю, – автоматически произнес я.
– Какие мы серьезные? – говорит женский голос.
– Простите, кто вы?
– Уже не помните? Мы вчера с вами отдыхали в Shelter.
– Привет... – я смягчил тон.
– Значит, помните... Я просто позвонила извиниться... Не знаю, что со мною было - такое редко случается... Вы что-нибудь заметили?
– Хм... – промычал я.
– Это все луна... Понимаете?
– Не совсем, – говорю я.
– Слушайте, может, встретимся как-нибудь? Отдохнем? – ее голос дрожит.
– Конечно...
В моем сознании постепенно воспроизводятся события нашего знакомства: бокал вина, темный коридор, серая комната, ее обнаженное тело – и сон...
– Я вас буду ждать... В «Теннеси»...
– Ok...
– Счастливо...
– Удачи...
Я опустошаю стакан виски со льдом... Мою голову ломит от всякой ненужной информации, от которой я не могу никак избавиться... «Теннеси», вино, коридор – все сплетается воедино и крутится вокруг какой-то сумасшедшей мысли. «В ней нет смысла», – говорит мне разум, но я это отрицаю... Я хочу ее...
Снова...
– Да...
– Привет, это Картер... – говорит мужской голос. Как много голосов? Я уже не способен хранить их в памяти... Слишком много информации... А двойные голоса зовут меня куда-то вдаль... – Она звонила тебе? – спрашивает он. – Классная штучка, не правда ли?
– Откуда ты знаешь про..?
– Я все знаю... Такова моя чертова работа – все знать... – ехидно усмехается Картер.
– Ты по делу?
– «Теннеси» - отличное место... Не заказывай фруктовый сок – он там дерьмовый...
Короткие частые гудки в динамике телефона...

Как он узнал о ней? И откуда он знает про «Теннеси»?

II

Звук столкновения бокалов, хруст битого стекла, красные тона, потускневший свет, черствые лица, – «Теннеси»... Взор улавливает только взгляды молодых симпатичных студенток и игроков в бильярд. Приглушенная музыка льется вместе с выпивкой в сознания людей, и разносится эхом по лабиринтам бесконечного космоса. Несколько маленьких уютных столиков оккупированы отдыхающими посетителями, молодые пары танцуют медленные танцы рядом с динамиками импортной аудиосистемы, остальные же наслаждаются спиртным у барной стойки, обсуждая минутное жизненное счастье, уносящее человечество вдаль от реальности. Резкий запах недорогого парфюма соединяется с запахом алкоголя и приятно оседает в горле.
– Гляссе, – произнес я, устраиваясь в небольшом кресле, скучающем в стороне от клубного общества...
Вскоре молодая девушка принесла мне мой кофе на серебристом подносе и присела рядом со мной.
– Как дела? – спросила она.
– Нормально, – стандартный ответ на банальный вопрос. – Ты как?
– Ничего...
– Ты здесь работаешь?
– Вроде нет... Не помню... Да это и не важно... – загадочно произнесла она, на ее лице сияла улыбка.
– Как я мог? Ни в коем случае...
На самом деле я не знал, что привело меня в «Теннеси» – алкоголь окончательно убивал мой рассудок, но что-то толкало меня вперед, и я со странной мыслью о важной встрече безропотно делал короткие шаги навстречу Сандре...
– Сан, два заказа, шевелись! – крикнул бармен моей подруге, но она, словно не услышав его, медленно произнесла:
– Может, пойдем ко мне – у меня спокойнее...
– С удовольствием...

Через несколько минут мы уже поднимались по бетонной лестнице, созерцая граффити на стенах жилого дома...
– Неплохо, – произнес я, вглядываясь в очертания нового искусства.
– Вам правда нравится? – спросила Сандра.
– Серьезно!
– Это мое, я вам сейчас кое-что покажу...
Прежняя Сандра исчезла, передо мною была новая молоденькая леди, обладающая прекрасной фигуркой и утонченным вкусом. Она была не похожа на ту, с которой я занимался сексом несколько часов назад... «Это все луна...».
Она провернула ключ, и мы оказались в небольшой прихожей ее маленького мира. Скинув с себя одежду, мы прошли в ее нору, которую осаждал блеклый свет уличных фонарей...
– Располагайтесь, – сказала она и исчезла во мраке квартиры.
Глухую тишину кирпичных стен нарушали огромные часы, отсчитывающие секунды до момента гибели жизни... Резкий треск эхом разносился по всему пространству и возвращался обратно, впиваясь своей монотонностью в человеческий мозг.
Сандра зажгла свечи, и мир, окружавший нас, моментально преобразился... Комнату окружали голые стены, пылающие тенью голубого пламени, в центре находился письменный стол, по которому были разбросаны газеты и журналы, а в самом углу стоял маленький ночник и мягкое кресло.
– Виски? – поинтересовалась Сан.
Я кивнул.
Она смотрела на меня чарующим взглядом, прислонившись к стене, закутанная в короткий халат. Стройные ножки, хрупкое детское тело – в то время меня мучил только один вопрос: «Сколько ей лет?».
Сандра принесла два стакана и бутылку виски, наполнила сосуды до половины и села в кресло, устремив взгляд в мою сторону.
– Кто вы? – спросила она.
– В смысле?
– Я имею в виду – кем работаете, чем занимаетесь, с кем спите? – меня несколько поразили ее откровенные вопросы, но я постарался не выдать своего удивления, и спокойно ответил:
– Представитель Дональда и Джека Теннеси, в свободное время травлю свой организм никотином, сплю с подушкой и одеялом...
– Ну, насчет подушки и одеяла я сомневаюсь... – усмехнулась она. – А в чем заключается ваша работа?
– Да, так, подбадривать да воодушевлять писателей на новые подвиги. Иногда, конечно, приходится исполнять обязанности редактора – но это мелочи, на самом деле...
– Я вижу, у вас проблемы? – спросила Сан.
– Ты хочешь мне помочь?
Она засмеялась, сделав глоток. Я последовал ее примеру...
– Расскажи о себе, – произнес я.
– Сандра, девятнадцать лет, работаю официанткой в баре отца...
– «Теннеси» - бар твоего отца?
– К сожалению...
– Почему?
– Не знаю – просто нравится фраза «к сожалению»...
– Странно...
– В свободное время рисую..., девственница...
«Девственница?», - не может быть...
– Люблю тайны и загадки, ненавижу желтый цвет, – заключила она.
На некоторое время воцарилось молчание...
– У вас какие-то проблемы! – утвердила она.
– Да с чего ты взяла?
– Я вижу...
– Да, с Дональдом.
– Какие?
– Коммерческие – но это не важно...
На самом деле у меня были очень серьезные проблемы... Два года назад был заключен контракт со всемирно известным издательством на публикации произведений Дональда. Полтора года мы работали успешно, и обе стороны были довольны совместным бизнесом, но последнее время Дональд утратил вдохновение, стал пить и перестал писать. Его последний роман «Клан» - полная чушь, и отсутствие какого-либо сюжета – главная причина. Если сюжет не возникнет на страницах произведения к следующему месяцу, контракт будет расторгнут, а мне, как представителю Дональда, будет представлен счет с кругленькой суммой... Мне необходим сюжет...
– К черту, – произнесла она. – Не хотите говорить – не надо...
Я промолчал.
Сандра медленно встала и подошла к окну. Там на небесном склоне мерцали голубые звезды, наполняющие теплом бескрайний космос.
– Звездопад... – произнесла она. – Загадайте желание...
Я сделал глоток виски и подумал о счастье. «Хочу быть счастливым», – сказал я себе.
– Я знаю, о чем вы думаете...
– О чем же?
– О счастье... Все думают о счастье, когда падают звезды... Одна звезда – одно разрушенное счастье, так всегда.
– Откуда ты знаешь? Может, упавшая звезда символизирует новую жизнь, – предположил я.
– Вы заблуждаетесь...
– Почему?
– Просто заблуждаетесь и все!
– Значит, мы загадываем желания, когда разрушается чье-то счастье...
– А вы как думали? – удивилась она.
– Я вообще об этом никогда не думал...
Еще некоторое время Сан смотрела на ночное небо, угадывая в его движении человеческие тайны...
Скоро она показала мне свои черно-белые картины, которые, как и она, были окутаны вуалью секретов и символов... Огромные холсты были сплошь покрыты изображениями темного небосвода, и лишь один из них был облачен в тусклый красный цвет...
– «Красное Небо», – произнесла Сандра. – Мое лучшее произведение...
– «Красное Небо», – повторил я.

III

Прошла неделя...

– Это проклятье какое-то! – произнес Дональд, сминая в руках очередную сигарету. – Я пытался остановиться, но это – невозможно...
– Да... – только и сказал я. – Но у нас серьезные проблемы, Дональд...
– Какие проблемы? – перебил он меня. – Отсутствие сюжета? А чем тебе мой не нравится: живет человек, знакомится с проституткой, которая моментально влюбляет его в себя, вскоре он жертвует собой ради спасения ее религиозных листовок «Клан»... Классный сюжет, – самодовольно произнес он и затянулся.
– Где здесь сюжет? Где интрига? Дональд, мне ли тебе доказывать, что «Клан» – это полный отстой?
– Да знаю я, что отстой... Ну, что-то же нужно делать...
– Нужно искать сюжет...
– Ненормальный... Ха... Сюжет, сюжет. Расслабься, и мир преобразится.
– Ну, ты у нас мастер по этой части! – усмехнулся я.
Мы сидели в бархатных креслах и курили дешевые сигареты. В комнате полной мрака стоял синий дым, который впивался в глаза, заставляя нас вспоминать свежесть горного воздуха...
Вокруг нас кипела городская жизнь, и лишь глухое пространство – два человека в темных креслах – оставалось неподвижным, словно оно было мертво... И жизнь сверлила мнимые границы времени, обволакивая нас своей бешеной скоростью. Мы оставались в замедленной съемке, а другой мир, окружающий нас, мог разглядывать двух серых людей, как бактерий под микроскопом, но он пробегал мимо, не обращая на них внимания...

Время летело вперед, оставляя позади неповторимые секунды прошлого. Слишком много информации, слишком мало времени...
Я никогда не любил возвращаться в прошлое: войны, революции, репрессии, – разве это прошлое? Такое прошлое нужно вычеркивать из памяти, как уродливую строчку из красивого романа. Для чего оно? Многие скажут для будущего: «на ошибках учатся»... Но история показала, что этому человечество еще пока не научилось: Гетто, наркомания, убийства, насилие, – список можно продолжать до бесконечности... Для чего все это? Страницы, как и человечество, запоминают только самое плохое, оставляя в своей памяти немного места для грядущего счастья, но где оно, счастье? Где? Оно незамедлительно стирается, словно поврежденный файл, скаченный из Интернета...
Дональд всегда говорил: «Счастье не нуждается в описании». Он был прав... Счастье – это мгновенье, которое хранится в подсознании человека. Когда-то Дональд был символом счастья, а счастье – символом Дональда... Но все изменилось, окончательно и бесповоротно...

– Дональд, познакомься, это – Сандра.
– Очень приятно, юная леди, – усмехнулся он. – Ты что, шутишь со мной? Кто из нас сумасшедший: я или ты?
– Ты про ее возраст? – не понял я.
– Ага, и про возраст, и про формы тела. Короче, старик, до завтра! У меня голова раскалывается – ужасная боль, – он встал с кресла и подошел к двери. – До свидания, юная леди, желаю вам приятного времяпрепровождения! Ха...
Скрипнула дверь, и с треском сработал замок, Дональд последний раз бросил взгляд в мою сторону, усмехнулся, и проскользнул в небольшую щель, отделяющую мою обитель от соседнего мира.
Сан подошла к окну и произнесла:
– Странный он какой-то.
– Что верно, то верно, – подтвердил я.
– Что вы с ним решили насчет сюжета?
– Пока ничего, да с ним разве можно что-либо решить: он то несет ахинею, то излагает здравые мысли...
Сандра мило рассмеялась.

Она была другой, не такой как в первый вечер нашего знакомства. Ее проницательный взгляд, ее волнистые темные волосы, ее... – все в ней было ангельски-красивым. Она была совершенна, особенна, неповторима...
Я уже перестал верить в наше с ней сплетение тел в том странном отеле. Сандра, вспоминая о былом вечере, говорила загадочно, будто пытаясь что-то скрыть от меня. Я же страдал отсутствием четкого изображения прежних событий, которые осели в моем разуме, точно сахар в чашке горячего кофе. Все плыло в сознании, хоть это и не было столь удивительным, как грезилось со стороны...
Алкоголь, словно вирус, смазывал желанные моменты, оставляя человеческой особи сонное полотно реальности. Кому-то это нравится, а кто-то от этого сходит с ума...

IV

Я взглянул на часы – было только семь...
Я стоял у парапета и глотал холодное пиво, наблюдая за искусственными волнами седой реки. Огромный город, листая прошлогодние газеты, читая классику, слушая скрипучий ритм под шум дождя, внимал грозному небу, которое останавливало новую жизнь цивилизации...
В мутной воде «плескались» отравленные рыбы, играя с грязными окурками от сигарет, на коре деревьев сохранялись анонимные автографы, а холодный асфальт был украшен кровью, припорашиваемой снегом. Городской механизм анархии и беспорядка, точно атомная реакция, передавался всему окружающему миру, разрушая гармонию, превращая спокойствие в хаос, – в этом человечество преуспело, как никто другой.
В воздухе стоял запах табачного дыма, – видимо, я никогда не избавлюсь от дикого ощущения зависимости: не от сигарет, а от виртуальной реальности, иллюзии... Метель, ветер, снег хлопьями валится с неба, а в сознании – табачный дым. Или просто я хочу оторваться от этого мира. Или этого хочет кто-то другой...
– Не думала, что увижу тебя здесь, – вот уже несколько минут она стояла рядом и, словно слушая мои мысли, старалась не потревожить меня. – Скучаешь?
– Просто, не знаю, что делать дальше... Дональд – в больнице, у Джека отключен мобильный... Бред сплошной...
– Хм...
– Вот, пиво пью да наслаждаюсь грязью. Ты как?
– Отец в реанимации – автокатастрофа, – она достала из сумочки дамскую сигарету и закурила.
– Раньше ты никогда не курила, – подозрительно посмотрел я на нее.
– Сигареты – лучшее лекарство для успокоения, друг человеческой нервной системы...
– А я все время пытался понять для чего люди курят...
– А для чего ты куришь?
– Работа... хм, плохая привычка, наверное...
– Нервы, – отрезала Сандра.
– Удовольствие! – не уступал я.
– Ты куришь ради удовольствия? Бред... Никотин, вечная зависимость, постоянная муть в голове... Чушь...
– Ты никогда не думала про гармонию, крепкий сон, отсутствие чувства голода, или все это – сплошные минусы?
Она опустила свою голову мне на плечо и ласково произнесла:
– Наверное, ты прав... Ты меня извини – я переживаю за отца...
– Странно.
– Мне тоже так кажется, – улыбнулась Сандра. – Раньше никогда не волновалась, а теперь вдруг стала ухаживать за ним, интересоваться его здоровьем... Может, я все-таки люблю его, как ты думаешь?
– Он же твой отец – конечно, любишь.
Сан улыбнулась в ответ. Некоторое время мы молчали, глядя на леденеющие островки реки. «Белый снег, серый лед на растрескавшейся земле»...
– Кстати, ты придумал сюжет? – словно опомнившись, произнесла она.
– Нее, я не писатель... – безразлично ответил я.
– А чем тебе простая человеческая жизнь – не сюжет? – спросила она, прижимаясь ко мне.
– Холодно?
– Угу.
– Ты же читала «Клан», какой там сюжет?
Спокойная жизнь зимнего парка смогла обмакнуть нас в мимолетную гармонию, и мы уповали перед светом хрустального солнца, которое, казалось, вскоре разлетится на маленькие частички, и на земле воцарится хаос. «Я видел сон, не все в нем было сном»...
– Я не говорю про «Клан», я имею в виду обычную жизнь обычного человека – кусочек его существования. Людям нравится наблюдать чужие жизни, слушать разные повести, так почему бы не взять, к примеру, твою жизнь и не вырезать из нее небольшой фрагмент для всеобщего обозрения... – я снова мог чувствовать ее тепло, – «Неужели она возвращается?»...
– Слишком мало времени... – я понимал, что это пустые слова, но последние несколько лет я то только и делал, что верил пустоте. «Вечность – это не срок», но не в моей жизни...
Слишком мало времени...
Где-то Сандра была права: зачем роману сюжет, если он пишется для людей? Да и вообще, что такое сюжет? Сюжет – это действие, его развитие. Разве все мы движемся? Утро, стресс, семья и сон, – и так лет двадцать пять. Где же здесь движение? Прогресс – это всегда шаг вперед, но не шаг во времени, а шаг в пространстве. Сюжет – это прогресс движения, временный шаг в пространство, которым наслаждаются лишь некоторые из нас. Моя жизнь не прошла бы кастинг на роль сюжета, а жизнь Сандры...
Снова...
Мы медленно двинулись по направлению к аллее влюбленных. В это время ей обычно не приходилось скучать, но холод заставил людей остаться в тепле, и аллея опустела. Мы механически переставляли ноги, делая короткие шаги к неизбежности. «Вот так мы приближаемся к смерти», – подумал я. «Или смерть к нам», – сказала бы Сандра.
Оставалось три дня до встречи с издателем.
Последние три недели меня мучили звонки. Каждую ночь я просыпался с мыслью о том, что мне кто-то должен позвонить и в этот самый момент раздавался громкий звон телефона. Каждый раз я снимал трубку, и каждый раз трубка ехидно смеялась голосом Картера. «Кто это?», – спрашивал я, и в ответ внимал коротким частым гудкам. Кто-то на другом конце провода знал о нас с Сандрой – я был в этом уверен...
За все три недели Сандра не изменилась: она была все той же молоденькой школьницей, «девственницей», как она говорила. «Мы – друзья, ничто больше», – успокаивал я себя, пытаясь понять, почему сейчас от нее веет холодом, а там, в отеле, меня грело ее тепло. Это – был сон? Возможно... Но, скорее всего, это была луна...

***


Стемнело. Снег, планируя в талом воздухе, медленно оседал на моих теплых ладонях и растворялся, превращаясь в холодную влагу...
«Счастье, словно снег, – способно существовать только в условиях холода, тепло для него губительно. Мое счастье – твои будни, мое тепло – это твой холод», – писал когда-то Дональд. – «А сюжет – это линия холода, мечтающего уничтожить счастье. Художник – человек, способный созерцать счастье в холоде, а писатель – это художник, способный определить границы соприкосновения холода и счастья и развернуть их потоки в разные стороны; только так счастье и холод взаимодействуют друг с другом. Конечно, позже они образуют тепло, но до того как это произойдет, будет еще немало времени, чтобы насладиться моментами долгожданной мечты, окунуться в мир снов и прочувствовать соприкосновение холода и счастья. Мое счастье – твои будни, мое тепло – это твой холод»...

Она сжимала мою руку в своей руке, и мы безмолвно блуждали по тропам, глядя на зимний интерьер одинокого парка. Слишком много информации, слишком мало времени... «Иногда мысли гораздо лучше слов», – сегодня мы следовали только этому принципу. Я слышал ее грустные мысли, она знала, что думаю я, и так мы пробирались сквозь сумрак вечера по направлению к...

– Молчание... – внезапно произнесла она. – Как я люблю тишину: все спит, и лишь ты одна бродишь по неизвестным тебе местам в тишине. Я никогда не думала, что в парке может быть так тихо – обычно здесь шумят птицы, деревья, смеются люди, стонут сердца, и если прислушаться, можно услышать голос ветра. А сейчас – молчание, словно все погибло, а мы с тобой остались одни на всем белом свете. Тишина, разве это не прекрасно?
– А ты – романтик, – с улыбкой произнес я.
Она повернулась ко мне и посмотрела в мои глаза. Ее тепло вновь согревало меня. Она возвращалась... Но уже без луны...
– Поцелуй меня, пожалуйста, – попросила Сан, и наши губы слились в мягком нежном поцелуе, трепещущем сердца. «Будто в первый раз»...

Как я хотел, чтобы шел дождь, но его не было...

Она взглянула вверх:
– Красное Небо... – над нами возвышалось полотно красного цвета.
– Красное Небо, – повторил я.

Спустя некоторое время мы ласкали друг друга страстными соприкосновениями, оставившими заметный след в моей жизни...
Это была наша последняя ночь, проведенная вместе...

V

Ветер. Дождь. Слезы черного утра.
И молчание. И тишина.
Тело. Фрак. И снежная пудра.
Поцелуй на прощанье. Сполна.
Ты сполна настрадалась за счастье,
И тепло не осталось с тобой.
Холод. Дым. Мечтаешь остаться.
С ним одним. Навсегда. С ней одной.
Ветер. Дождь. И мне слезы тумана
Говорят про любовь и про сны.
Ты - молчание. Смертью желанна.
Ты – слепая душа тишины.

Я стоял, прислонившись к старому дереву, и смотрел на полные слез глаза Сандры. Священник произнес последние слова, и гроб опустили в землю. Она не могла больше смотреть на то, как хоронят ее отца. Люди в черных платьях и фраках безмолвно провожали усопшего, вспоминая моменты жизни, проведенные с ним.
– Я уезжаю, – прошептала Сандра, приближаясь ко мне.
– Куда? – спросил я.
– Пока еще не знаю, но как устроюсь, я обязательно напишу. Обещаю... – из глаз ее сочились слезы. Она была одета в короткое темное платье, сверху накинут серый плащ. Ее волосы развивал сильный ветер, а в глазах была тихая грусть. – Я напишу, обещаю, – сказала Сандра и на прощанье холодно поцеловала меня в губы. Я буду помнить дрожание ее губ вечно...
Она неспешно подошла к мерседесу, медленно открыла дверь и исчезла во мраке автомобиля. Вместе с ней исчезло тепло, согревающее мою душу...

VI

Она так и не написала...

Спустя неделю я открыл воскресный номер городской газеты и прочитал статью, в которой говорилось о Дональде. Это было что-то вроде некролога, где рассказывали о его творческом пути, его произведениях, многочисленных публикациях его статей, несчетных скандалах, в которых был замешан писатель, о трагедии в родном доме, связанной с гибелью его отца, и о последующей депрессии, «поглотившей его тьмой вечности».
«Перестало биться сердце одного из величайших писателей мира», – такими строками заканчивалось произведение анонимного автора о смерти Дональда...
В статье не упоминалось о расторжении контракта со всемирно-известной издательской компанией, да и это было ни к чему...
А Картер – это всего лишь новый голосок моей прежней Королевы, моего внутреннего я... На прощанье я ему сказал: «Береги себя», – и он мне ответил взаимностью...
Больше мы с ним не разговаривали...

Через год вышло последнее произведение Дональда «Клан», в основу сюжета которого легла жизнь молодой прекрасной леди по имени Солнце... Этот роман не стал лучшей работой писателя... «Справедливый финал творческого пути», – отозвался о нем Джек Теннеси в своей критической статье «На смерть моего брата»... Он не знал, что произведение было написано пером другого человека, которому диктовало его теплое Солнце...

***

И каждый раз, глядя на Красное Небо, я вспоминаю о ней... Опустошая бутылку виски, я внимаю унылому ветру, прикасаюсь к незримому Солнцу и уплываю на крыльях пьянящей любви в мир, где не осталось ни страхов, ни боли, ни гнева... Только грусть и добрая ностальгия...
Утром Красное Небо исчезает, а вместе с ним исчезает она...

Сандра вдохновила меня на написание повести «Красное Небо», но эта книга никогда не появится на прилавках книжных магазинов... В ней моя душа, мои страдания, и пусть они будут оставаться в неизвестности до конца моих дней...

 

СТАТИСТ

«Вернись в прошлое и преклонись перед величием в палате под знаком четыре», – эта фраза вертелась у них в голове, пока они ехали на спортивном авто в городскую токийскую больницу. Что привело их сюда? Всего лишь логика и смекалка. И скоро они узнают, правы они были или нет, когда потратили свои последние деньги на билет из Пекина в Токио. Как бы то ни было, назад уже не вернешься. Поэтому, они надеялись на лучшее, а лучшее ждало их впереди…
Теплая апрельская ночь. Даррелл помнил, как бабушка еще в детстве рассказывала ему про Японию: что самый теплый месяц – июль, а самый холодный – январь, но даже в самый холодный месяц температура не опускается ниже четырех градусов по Цельсию. Еще она говорила про сезоны дождей, которые посещают страну восходящего солнца в период между серединой июня и серединой июля, а также в сентябре и октябре. Но благо, сейчас была весна – пора возрождения и воскрешения всего живого, хотя, в принципе, тут ничего и не умирало.
Так странно, Даррелл никогда не думал, что побывает в Японии именно при таких обстоятельствах – в поисках ответа на несуществующий вопрос. От этого ему становилось не по себе. Впрочем, как и Джонни, который сидел рядом и смотрел на огни, мелькавшие в окне автомобиля.
Им нужно было справиться с заданием до утра, ибо утром проснется солнце, и уже будет поздно.

«Вернись в восемнадцатое прошлое и преклонись перед величием в палате под знаком четыре», – японскими иероглифами было написано на папирусе, найденном ими в Пекине в одном заброшенном храме. Парни знали, что эти слова означают только одно – очередную загадку, которую им предстоит разгадать. И для этого им нужно было ехать в Токио, или, по крайней мере, они так решили. Почему решили, спросите вы. Все очень просто – в тысяча семьсот двадцатом году Токио был самым большим городом по численности населения в мире, здесь проживало около одного миллиона человек.
Вот они и решили отправиться в «Восточный город». Почему не в Киото, который когда-то тоже был столицей Японии, почему не в другие экс-столицы, а именно в Токио? Да просто потому, что в Токио было больше тайн и мистики, чем в других городах страны вместе взятых. Ведь именно здесь с тысяча восемьсот шестьдесят седьмого года находился Императорский дворец.
Также Токио был одним из самых старых городов этой «рыбацкой» страны. Он был основан в тысяча четыреста пятьдесят седьмой году и назывался Эдо, что в переводе означает «вход в залив».

Они неслись по улице Гиндза – «витрине» страны, как говорят сами японцы. Жизнь в этом районе расцветала ночью потому, как Гиндза был культурным и торговым центром столицы. На протяжении двадцати четырех часов здесь продолжали работать разные кафе, рестораны, кинотеатры, ночные клубы. Этот район был любимым местом для людей, желающих спокойно прогуляться и поглазеть на витрины, а также неспешно провести свободное время.
Даррелл следил за дорогой, а Джонни поглядывал по сторонам, умиляясь влюбленным парочкам, прогулочным шагом бредущим по тротуарам, и одиночным прохожим, которые так и стремились скорее добраться до дому. Ему бы сейчас тоже домой, да только нельзя…
Джонни, как и Даррелл, подписал контракт, в котором говорится, что они обязуются найти выход из этой системы, засосавшей в себя не один десяток человек. Жаль, что их нельзя было узнать среди толпы. Разработчик этой компьютерной сети хорошо постарался, чтобы все было похоже на реальность, абсолютно все. Но все же промахи были.
Первая и самая главная ошибка этой системы заключалась в том, что она имела вход и не имела выход. Точнее, выход был, но он по какой-то причине закрылся. И теперь его предстояло найти нашим героям, только найти до восхода солнца.

– Как ты думаешь, Джонни, мы вернемся на Землю? – спросил Даррелл, поворачивая в темный переулок, по которому они могли сократить путь – или, по крайней мере, так показывала карта. – Или мы тут навеки?
– Честно тебе скажу, Даррелл, но мне почему-то кажется, что не найдем мы никакого выхода, и что на самом деле выхода-то и нет – может, это все проделки этого чертового разработчика. Ведь отсюда никто еще не возвращался, – в его голосе чувствовалась нотка грусти и тоски. Видимо, он верил в то, что говорил.
– Но разработчик этот, Сэм Нил, находится в заключении. Почему бы ему не сказать правду, Джонни!? Он же не совсем идиот, чтоб создавать такую систему, – они бодрствовали уже двое суток, но им не хотелось спать. Все-таки реальностью этот мир назвать было трудно. Для реальных людей он оставался иллюзией.
– Раньше я тоже так думал. Но, помнишь, когда мы в Пекине зашли в библиотеку, я нашел автобиографическую книгу этого Нила и пробежал мельком первые пять страниц. Свихнулся в детстве этот парень на фильме каких-то двух братьев. Фильм «Матрица» назывался. Так вот, он на основе этой «Матрицы» решил создать собственный мир – ну и дрянь какая-то получилась. Теперь вот мы расхлебываем этой дерьмо. Все эти загадки, подсказки, послания – все это его рук дело.
Даррелла это застало врасплох.
– А я не слышал про такой фильм.
– Его запретили в две тысячи девятнадцатом году, когда весь мир стал бороться с насилием. Ну, я читал, что вообще все боевики запретили тогда. Сейчас Нилу уже семьдесят лет, и в то время, когда ныне запрещенная продукция Голливуда была еще в прокате, он и посмотрел все. И даже успел рехнуться на мысли создать новый мир, идеальный, так сказать. Именно поэтому, транспортируясь в Реалии, мы попадаем в начало двадцать первого века, хотя книги тут есть и нашего, двадцать второго. Короче, чушь какую-то создал. Сам не понял, что сделал.
– Ну, я так и не понимаю, для чего все это создавалось, – Даррелл не первый раз возвращался к этой теме за последние два дня. Но с каждой секундой ситуация становилась все хуже и хуже, поэтому надежду на спасение нужно было искать в корне всей этой канители, чем они и занимались.
– Мне кажется, только ради удовольствия. Здесь можно было убить человека, и не получить за это никакого наказания в то время, как на Земле схватишь в лучшем случае пожизненное. Здесь можно было снять проститутку, побаловаться наркотиками, еще сделать что-нибудь такое, от чего тебе призрачно станет хорошо.
– Что значит призрачно? – не понял Даррелл.
– Хорошо, но не надолго. После этого «хорошо» будет только хуже. Знаешь, в чем самый отстой этого удовольствия? – он окинул взглядом местность. – Во-первых, в этом мире существуют реальные люди, жившие на Земле в начале второго тысячелетия, а во-вторых, данные о любых изменениях, происходящих в системе, удаляются без сохранения информации на жесткий диск. Короче, тут рождаются и умирают одни и те же люди. Это что-то вроде путешествия во времени, так что ты можешь увидеть своих предков в молодости, – Джонни сверкнул скривленной улыбкой. Ему самому хотелось бы верить в то, что этого ничего нет, но в Пекине он воочию видел великого ученого Кирка, который изобрел процессор пятого поколения. Сам Кирк скончался в две тысячи двадцать восьмом, а этот мир жил в темпе две тысячи десятого, причем, постоянно, то есть две тысячи одиннадцатого года в этом мире не существовало. Именно поэтому им нужно было уладить все дела до восхода солнца, ибо с восходом солнца начнется «новый» две тысячи десятый год, и все реальные люди превратятся в статистов – обитателей этой несовершенной планеты Земля под названием Реалии. То есть, фактически, их не станет…
– Да, – протянул Даррелл. – Тяжеловато нам будет.
– А что делать? За язык-то никто не тянул: сами напросились, сами и будем выкручиваться. Ну, не получится, так не получится – что теперь делать. Надо было раньше думать и соображать. А то загорелись мыслью о двух миллионах долларов – на сказку похоже, вот и получили сказку, Даррелл! – Джонни снова скривил губы, пытаясь улыбнуться.
– Скоро уже будем на месте, – сказал Даррелл, после чего они снова замолчали. И так продолжалось уже более сорока восьми часов: они то начинали говорить о том, что в голову взбредет, то замолкали, и слова из них не вытащишь. Все было как-то странно – не по-настоящему.
Люди ходили, встречались, общались, целовались, трахались, в конце концов, но все было опять же по-иному. Без чувств что ли!? За время пребывания в этом мире Джонни заметил, что люди здесь не употребляют пищу и не справляют нужду, о чем позже прочитал в книге этого Нила. Он говорил, что это «бесполезная субстанция жизни, от которой можно избавиться в Реалиях». Он определенно был сумасшедшим человеком и, видимо, плохо понял суть «Матрицы», исказив действительность в своем творении, за которое, кстати говоря, получил нобелевскую премию.
«Матрица» был прогрессирующим миром, а точнее, программой, у которой было хоть какое-то будущее. В Реалиях будущего не было, и прогресса не было тоже – все возвращалось «на круги своя», и смысл в существовании терялся. Это, как старая американская классика – «День сурка» – что бы ты ни делал, все равно все останется так, как было задумано.
И вот вдалеке возник облик токийской больницы – да, так оно и есть. Авто остановилось у входа, и парни вышли наружу, наконец-то вздохнув полной грудью. Помнится, в этой больнице когда-то работала бабушка Даррелла – она-то ему и рассказала про Токио. Он здесь бывал пару раз в детстве, и что-то слабо всплывало в памяти, сейчас ему уже было тридцать два года, бабушка двадцать лет как умерла, но он до сих пор помнил ее голос. Помнил то, как она привела его в это здание – токийскую городскую больницу – и показала свой кабинет, заместитель главного врача хирургического отделения.
«Ничего не изменилось», – подумал Даррелл. – «Надо же, Джонни был прав: это как путешествие во времени»…
Они прошли к окошку регистрации и на чистом японском спросили у пожилой женщины, где находится палата номер четыре. Она только ухмыльнулась и ничего не ответила. Даррелл повторил свой вопрос – он плохо знал японский язык, но система имела встроенные переводчики, благодаря которым люди могли общаться даже на эсперанто, при условии абсолютного незнания языка. Такое бы в реальном мире!
Старухе вопрос показался нахальным:
– Вам не кажется, что это, по меньшей мере, кощунство, молодые люди?
Парни переглянулись, не понимая, в чем дело. Даррелл, секунду погодя, произнес:
– Вы нас извините, если мы что-то не то говорим – просто мы первый раз в Японии. Но нам обязательно нужно попасть в палату номер четыре – это дело жизни и смерти.
– Молодой человек, – с гонором обратилась к нему японка. – В госпиталях нашей страны нет палат с номером четыре, потому как иероглиф, обозначающий «четыре», читается так же, как иероглиф, обозначающий «смерть».
Она отвернулась от них и продолжила заниматься своим делом.
Джонни и Даррелл вышли на улицу и закурили.
– Что это значит, Джон? – спросил он. – Это значит тупик? – он затянулся и выпустил струю дыма в теплый весенний воздух, который в ту же секунду впитал его в себя.
– Слушай, а если этот иероглиф также означает «смерть», то может «палата под знаком четыре» это морг? – он уже давно отчаялся, но, как говорится, надежда умирает последней. – Да и неспроста сказано, что «палата под знаком четыре», а не «палата номер четыре», ведь это тоже о чем-то говорит, я прав?
Джонни поднял голову кверху и увидел что-то такое, отчего ему стало так легко, как никогда. Он указал рукой в сторону афиши. Даррелл был в шоке, наверное, от счастья: «Семнадцатого апреля последний день показа трагедии «Палата Смерти» в театре Кабуки». И они не могли это пропустить…
Спустя полчаса авто вместе с Дарреллом и Джонни снова неслось по Гиндза навстречу неизвестности.
– Все-таки этот чертов создатель был помешанным, притом, не только на «Матрице», но и на японской культуре – какого черта он отправил нас в эту страну? – Джонни пытался разозлиться, но даже если б он сильно этого захотел, у него все равно бы ничего не получилось. Он был слишком добродушным человеком, чтобы разоряться по пустякам, а это для него был пустяк, так как всю жизнь Джонни рисковал. Он был агентом ФБР и работал в отделе по борьбе с наркотиками, так что все эти загадки ему не в первой, Очень много раз ему приходилось распутывать огромные паутины шифров, и он еще никогда не проигрывал.
– А что если мы лишь часть всей этой головоломки? – спросил Даррелл, поглядывая в сторону Джонни, который в свою очередь тоже посмотрел на своего коллегу. – Ну, в смысле, что если в наше сознание закачали информацию, что мы должны разгадать какой-то код, а на самом деле мы не живые люди, а всего лишь обитатели этой программы? Такое тоже ведь может быть?
– А, ты клонишь к тому, что всего этого не существует, так что ли? – он не мог понять, что имеет в виду Даррелл.
– Ну, смотри: ты живешь в реальном мире, общаешься с реальными людьми, такими же, как и ты. Но откуда ты знаешь, что живешь – быть может, ты давно уже умер, а все, что видишь, есть загробная жизнь? Может, мы просто две программы, в которых закачали идеальные воспоминания. А на самом деле мы ничем не отличаемся от других, кроме наших знаний и нашей миссии. И спустя год мы так же появимся в это же время на этой же улице, и так же будем искать выход из этой системы, которая в принципе может и не существовать.
– По-моему у тебя едет крыша, – усмехнулся Джонни. – Но теоретически это возможно, хотя на практике…. О, нам сюда, – он указал в сторону переулка, который вел к театру Кабуки.
– Ладно, не бери в голову. Просто мысли нахлынут, и ты не знаешь, как их лучше выразить. Бывает такое…
– Да… – протянул Джонни. – Слушай, Даррелл, а что мы знаем о театре Кабуки?
– Сейчас посмотрим, – сказал Даррелл, доставая из кармана пиджака книжечку «Японский гид». – Гляди.
– Так... Театр Кабуки – это здание, выполненное в стиле, характерном для традиционной японской архитектуры, украшенное плакатами и афишами. Построено в тысяча девятьсот двадцать пятом году, в сорок пятом разрушено американскими бомбами, и в пятьдесят первом восстановлено на том же месте. Спектакли идут на старояпонском, короче, ничего интересного тут нет, – заключил он.
Автомобиль остановился, и парни медленно вышли на улицу.
Ночь: мерцают звезды, сверкает неоновые лампы, освещающие театр, который уже, конечно, закрыт. Странно, но в Реалиях не было часов, поэтому было трудно ориентироваться во времени. Техника здесь была и работала отменно, но вот часов не было – это еще одна выходка Сэма Нила – злого гения конца двадцать первого века.
Джонни и Даррелл подошли к столбу с плакатами, на которых рекламировались спектакли и постановки пьес разных японских авторов. Все было на японском язык – все, кроме одного маленького объявления, адресованного нашим героям. Родной английский язык Даррелл заметил сразу же, при первом взгляде. Он аккуратно сорвал его, оказалось, что это снова папирус, и поднес к свету фонарика.
Заглавие этого послания их поразило больше всего – EXIT. А текст был таким же загадочным, как и предыдущий: "В долине осенних листьев ты найдешь ответы на свои вопросы".
– Акихабара, – в унисон сказали парни, и в ту же секунду побежали к машине.
Япония – мировой центр науки и техники, и, конечно же, район Акихабара – это постоянно действующая ярмарка новейших образцов электробытовой техники. Чем была знаменита эта ярмарка? Да тем, что тут был огромный ассортимент и маленькие, даже очень маленькие цены, а особенно на новинки, потому как магазины Акихабары получают новейшую продукцию прямо с заводских складов, от чего теряется накрутка посредников. Все это они знали из того же «Японского гида», да и мало, кто в двадцать первом веке не знал про этот район.
Акихабара в переводе означает «долина осенних листьев» – довольно-таки симпатичное название.
– Да, надо же так!? – удивился Джонни. – Вот только какие мы там найдем ответы ночью, да притом что мы не знаем вопросы? Даррелл, а ты случайно не знаешь, там ночью работают магазинчики?
– Некоторые точно должны работать, ибо тогда нам негде искать ответы! – пошутил Даррелл. Джонни тоже улыбнулся.
Настроение поднималось, а ночь с каждой секундой все уходила прочь.
Нужно было ехать в Акихабару как можно скорей, потому как там будет еще одно послание, которое может забросить их в другой конец города – в этом они почему-то были уверены на все сто…
В эту ночь было очень мало встречных машин. Иногда им даже казалось, что в этом городе нет никого, кроме них – так было пусто и безлюдно. У них оставалось все меньше времени, чтобы найти и открыть выход в реальный мир. Что это будет? Очередная головоломка или какой-то шифр – им было неизвестно. Но интуиция подсказывала, что этот, так называемый, портал в реальность находится именно в Токио, в столице страны восходящего солнца.
Все-таки странно протекала жизнь в этом пространстве. Вроде все было настоящее, но, если посмотреть с другой стороны, то все было по-другому. Хоть парни и знали, как мир жил в начале второго тысячелетия, только по книжкам, все равно Реалии им казались ненатуральными. Чего-то не было в их глазах, чего-то такого, от чего все люди превращались в бесчувственных роботов. И этим «что-то» была душа…
Они ехали вперед и только вперед, а улицы все пустели и пустели. «Сияй безумный алмаз», – трещали динамики автомобиля, которым потихоньку подпевали Даррелл и Джонни. Им нравилась эта песня. Помнится, Джонни ее услышал впервые на концерте в Нью-Йорке, где была только музыка двадцатого века. До этого момента он даже не мог представить, что такой преступный мир мог создавать такие добрые и приятные композиции, как это. Много чего еще понравилось ему тогда, но в магнитоле авто, которое они взяли в аэропорту на прокат, был только диск группы Pink Floyd. Поэтому приходилось слушать то, что есть – надо же было хоть как-то расслабиться в период долгой и утомляющей езды. Токио не маленький город…
Спустя какое-то время они подъехали к небольшому магазинчику электронно-вычислительной техники, работающему круглосуточно. Парни открыли дверь, и вверху зазвенел колокольчик. В ту же секунду на пороге подсобки возник молодой японец – видимо, продавец, – и прошел за прилавок.
– Я могу вам чем-то помочь? – улыбаясь, спросил он с акцентом на английском языке.
Даррелл и Джонни огляделись, ища взглядом чего-то особенного, такого, что помогло бы им идти дальше. Но все было привычно и обыденно: стеклянные витрины, заставленные компьютерной оргтехникой, полки, на которых расположились телевизоры и мониторы и такой же обычный продавец, ничем не отличавшийся от коренных жителей этой страны.
– Да… – прохрипел Джонни. – У вас есть что-нибудь такое, что давало бы ответы на вопросы, – Джонни сам не понял то, что сказал.
Даррелл пристально посмотрел на него и покачал головой, осматривая интерьер магазина.
– О, вас интересует ответы на однозначные вопросы? – закивал головой улыбающийся продавец. – Это вам нужно ехать на барахолку, там есть такие «магические» шары. Если их как следует потрясти, выдадут тебе ответ «да» или «нет». Но сейчас ночь, и барахолка закрыта, вам придется подождать до утра, – он удивлял их своей приветливостью и искренней улыбкой, сияющей на его лице. Вроде бы все было в нем, как в среднестатистическом нормальном человеке, и быть может, если б Джонни не знал, что продавец – всего лишь часть программы, он принял бы его за настоящего. Но, пообщавшись с ним минут десять, он легко смог бы понять, что у этого милого обаятельного японца нет души…
Джонни и Даррелл переглянулись, мысленно говоря друг другу о том, что не мог Сэм Нил отправить их в Акихабару, чтобы какой-то японец послал их на толкучий рынок. Секрет крылся в самой «долине осенних листьев», в которой они должны были найти ответ. Но какой ответ, если они даже не знают вопроса?
Джонни подошел к Дарреллу и тихо спросил у него:
– Может, стоить показать ему это? – он вытащил из кармана папирус с посланием.
– Конечно, – произнес Даррелл, пристально глядя на плакат, рекламирующий звуковую карту японского производителя. Ему показалось странным то, что реклама на английском языке. – Нам все равно нечего терять. Завтра он уже все забудет…
– Вот, посмотрите, пожалуйста, – Джонни протянул ему объявление, сорванное у театра Кабуки. – Вы не знаете, о чем здесь может идти речь?
Японец, изучив текст, улыбнулся и покачал головой:
– Тут я вам, к сожалению, ничем не могу помочь. Я не мастер в этом деле, даже в детстве не умел разгадывать ребусы. Но я знаю того, кто сечет в этом, – он отдал сверток Джону. – Ее все зовут американкой. Это старая тетка, ошивающаяся в этих краях каждый день. Говорят, она предсказывают судьбу, и все ее предсказания сбываются.
– А где ее можно найти? – перебил его Джонни.
Даррелл продолжал читать рекламный плакат – что-то в нем его зацепило.
– О, – протянул продавец. – Сейчас вы ее не найдете. Она появляется тут только утром, а к вечеру уходит восвояси. Где она живет, никто не знает. Да с ней никто и не общается. Владельцы магазинов пытаются не разговаривать с ней и всячески ее избегают. Ходят слухи, что она сумасшедшая, сбежавшая из лечебницы для душевнобольных.
– А почему ее зовут американкой? – продолжал Джонни.
Какому-нибудь другому продавцу все эти вопросы давно бы надоели, и он, в лучшем случае, спросил бы у них, собираются ли они что-нибудь брать или нет, после чего вернулся к своей работе. Но, видимо, этому японцу было скучно. Или же он был очень вежливым и доброжелательным человеком, и не мог отказать в помощи. А может быть и такое, что он являлся лишь очередным ключом, ведущим к выходу из этой системы.
– На самом деле она чистокровная японка, а зовут ее американкой только потому, что она вечно ходит в футболке, на которой изображен флаг Соединенных Штатов. Иногда мне кажется, что старуха никогда ее не стирает. Она вся такая грязная – аж смотреть противно. А как от нее воняет – это просто фильм ужасов какой-то. Как от тунца, ей-богу! – продавец не сводил глаз с Джонни. Похоже, он ему понравился…
Даррелл, услыхав что-то знакомое, оторвал свой взор от постера, и быстрыми шагами подошел к японцу.
– Что ты сейчас сказал? – жадно спросил он у него. В глазах его загорелась искорка, символизирующая надежду.
– Воняет, как от тунца. А что? – продавец оставался таким же дружелюбным, несмотря на резкость такого вопроса.
– А кто сделал это? – Даррелл указал в сторону плаката, внизу которого была надпись «аквариум», сделанная вручную черным фломастером.
– А я не знаю, – проговорил японец. – Этот плакат висит у нас больше года, и все время на нем было это слово, но я как-то не придавал этому особого значения. По-моему, он так и пришел к нам со склада производителя, уже вместе с этой припиской. А можно задать вам вопрос?
– Да, конечно, – отозвались парни.
– Я не силен в английском. Правда, что это слово означает «аквариум», – это он произнес уже на японском.
Даррелл посмотрел на Джонни и глазами указал на авто, после чего они вместе отправились на улицу.
– Правда, – бросил Даррелл японцу.
– Спасибо, вы нам очень помогли, – сказал Джонни, когда они уже выходили на улицу. Но тут Даррелл на секунду затормозил.
– Скажите, – обратился он к японцу, – а есть здесь еще круглосуточные магазины бытовой техники?
Японец покачал головой.
– Ясно, – сказал Даррелл. – Спасибо вам большое.
– Пожалуйста, – отозвался японец. – Всегда рад помочь!
Да, жаль было Джонни продавца – с виду такой хороший человек, а на самом деле всего лишь программа. Таких бы людей в реальный мир, да побольше.
Парни сели в машин: Даррелл за руль, а Джонни по-прежнему рядом с ним.
– Япония – страна рыбаков, и это естественно, что что-то должно быть связано с рыбой, – он вставил ключ зажигания и повернул его, нажав при этом на газ. Автомобиль тронулся. – Сэм Нил специально оставил в Реалиях один круглосуточный магазин. Нил знал, что те, кто будет искать выход, отправятся именно сюда. А так как правительство Соединенных Штатов Америки уж точно не отправит каких-нибудь двух идиотов, они обязательно заметят тот рекламный плакат, который единственный в этом магазине был написан на английском языке. Тебе не кажется это странным? – он резко повернул влево, от чего авто немного занесло в сторону.
– Куда мы так торопимся, Даррелл? – спокойным голосом произнес Джонни.
– К токийской телебашне! – радостно сказал Даррелл. По нему было видно, что это посещение магазина воодушевило его и породило надежду, которая все больше разгоралась в его сердце. Он спешил навстречу неизвестности, которая должна привести их к реальности, избавив от фатального уничтожения.
– А при чем тут токийская телебашня? – не понял Джонни.
Даррелл засмеялся и продолжил:
– Не зря ведь этот продавец сравнил американку с тунцом, а тут еще эта надпись на плакате!? Это все программа, и она ведет нас в то место, где есть вода, рыбы – то есть в настоящий аквариум. А где находится самый лучший аквариум Японии? В токийской телебашне, это же элементарно!
– А почему тогда он вспомнил про американку? – Джонни был тоже в этом заинтересован. Еще бы, ведь от этого зависели не только жизни реальных людей, застрявших в этой системе, но и их жизни.
– Чтобы сравнить ее с тунцом, а может еще для чего-нибудь. Это уже не важно. Главная подсказка – это плакат, и мы ей благополучно воспользуемся. Хорошо было б, если токийская телебашня тоже работает круглосуточно, как и этот магазин! А впрочем, какая разница!? Все равно мы найдем то, что ищем.
Это высказывание встряхнуло Джонни, и он ненароком вспомнил их предыдущий разговор, где была мысль о том, что они – лишь часть Реалий. А что если так? Значит, они каждую весну появляются в Пекине, едут в Токио, заходят в больницу, разговаривают с этим японцем, якобы ища какой-то выход, который по большому счету может и не существовать. Все это настораживало Джонни, и он пытался об этом не думать. А чтобы отвлечься, он включил Pink Floyd, и под альбом «Wish you were here» они молча ехали всю дорогу, от Акихабары до телебашни, думая каждый о своем.
Токийская башня была возведена в тысяча девятьсот пятьдесят восьмом году для ведения радио и телевещания. Ее высота составляла триста тридцать три метра, и она была выше знаменитой Эйфелевой башни. Красили ее в белые и оранжевые цвета, чтобы ее легче можно было заметить с самолета – на это ежегодно уходило около двадцати восьми тысяч литров краски. Ночью башню освещали сто шестьдесят четыре прожектора – это было яркое зрелище.
На первом этаже токийской телебашни располагался огромный аквариум, один из самых лучших в Японии, в котором обитало более пятидесяти тысяч рыб восьмисот видов.
Надежды Даррелла на то, что аквариум будет работать ночью, не оправдались. Он это понял, еще подъезжая к телебашне, по табличке, гласившей «закрыто». Он припарковал авто почти около входа, и парни снова вышли наружу, где их уже ждал сотрудник охраны этой японской достопримечательности.
– Здесь вообще-то запрещено останавливаться, – громким басистым голосом произнес встретивший их верзила. – Вы к кому?
– Агент ФБР Томсон, а это специальный агент Митчелл, – произнес Джонни, показывая ему свое удостоверение. Даррелл поступил аналогично.
– Господа, я уважаю вашу профессию, но у меня, к сожалению, нет полномочий пускать вас в здание. Я могу вам помочь чем-нибудь еще? – несмотря на его огромный рост и крепкое телосложение, он был очень даже приятным малым. Хотя малым его ну никак не назовешь: два метра в высоту, и метр в ширину. Фантастика!
– Да, мы расследуем убийство, произошедшее на днях в этом районе. Рядом с убитым мы нашли лист бумаги, на котором черным по белому было написано «Аквариум». Вы знаете что-нибудь об этом? – Джонни всегда умел врать, и делал это отменно. Ну, как можно было не поверить этому обаятельному брюнету!? Благодаря своей привлекательной внешности и искусству лжи он завоевал многих особей женского пола в школьные годы…
– Нет, я ни о чем таком не слышал, – отрапортовал охранник. – А когда произошло преступление? – спросил он, но Джонни мастерски проигнорировал его вопрос, сделав вид, что он думает, после чего продолжил:
– А вы ничего не замечали особенного в последние дни?
– Нет, ничего такого сверхъестественного не было. Ну, по крайней мере, ночью, потому как днем я нахожусь в другом месте. Но от своих коллег я тоже ничего не слышал. Постойте, а вы сказали «Аквариум»? – спросил он воодушевленно.
Даррелл все это время стоял рядом и просто слушал их разговор, стараясь выудить для себя нужную информацию.
– Да, так точно, – ответил Джонни.
– Так, может вам нужно поехать в Город Будущего!? Ну, то есть в Одайба!? Там находится знаменитое казино, называется «Аква» - может, вам туда?
– А это мысль, – очнулся Даррелл. – Может, нам и вправду стоило сразу поехать туда? – спросил он у Джонни.
– Тогда причем тут рыбы?
– Одайба – район Токио на территории порта, – отозвался охранник. – А еще там есть куча магазинчиков, в которых могут продавать ваши аквариумы.
– Да, – протянул Джонни. – Получается замкнутый круг, можем до утра не управиться!
Даррелл покивал головой:
– Ладно, давай в машину, потом что-нибудь придумаем, – сказал он и обратился к охраннику. – Спасибо, вам, вы нам очень помогли.
– Всегда пожалуйста! Вы простите, что не пустил вас, но таковы правила, – и он оставался на улице, пока два агента ФБР не сели в автомобиль и не укатили в своем направлении…

– Это какой-то лабиринт, Джонни. Может, нам стоило найти американку и расспросить все у нее?
– Ну, ты же слышал, что сказал тот продавец. Где бы ты стал сейчас ее искать?
– Тоже верно, – надежда найти выход все еще жила, а возможности с каждой секундой улетучивались. Нужно было искать какой-то аквариум, только вот, где его искать? Да и сама идея казалась нереальной: искать аквариум в городе, в котором живет свыше девяти миллионов человек – это просто смешно. Тут было что-то другое, и оно было рядом, как на ладони – вот только наши герои этого пока еще не знали, и даже не догадывались об этом.
Но, может, в Одайба они найдут ответы на вопросы!?
– Слушай, а тебе не показалось странным то, что текст последнего послания был написан на английском языке? – Даррелл потихоньку начинал догадываться, в чем дело.
– Ну, в принципе, ты прав: что-то в этом есть. Но к чему ты клонишь? – Джонни не терпелось узнать, в чем загвоздка.
– Открой «Японского гида», посмотри, названия каких местечек в этом Одайба содержат слово «Аква», – Даррелл определенно знал, в чем дело. – Если бы Сэм Нил хотел нас отправить в токийскую телебашню, вряд ли бы он стал писать на родном ему языке, ведь башня – это гордость японцев!?
– Да, да, да. Вот, – отрывисто произнес Джонни. – Казино «Аква», супермаркет «Аква Центр», – Джонни запнулся, – и все его отделы, представь себе, тоже в названии имеют «аква». Еще есть исполинский развлекательный центр «Аква Сити». Ну, вот вроде бы и все…
– А теперь слушай сюда: рядом с мостом в районе Одайба находится копия нью-йоркской Статуи Свободы, только меньших размеров. Английским языком он намекнул нам на Соединенные Штаты, а словом «Аква» отправил в Одайба, потому как здесь находится токийский порт и куча местечек с таким названием. Он – гений, – засмеялся Даррелл. – Злой, но гений.
С этими словами он вдавил в пол педаль газа…
Их авто приближалось к морю огней, морю музыки и развлечений, и сейчас не было времени думать о том, что все это ненастоящее. Нужно было идти только вперед, не оглядываясь по сторонам, ибо рассвет приближался с неимоверной скоростью…
И им предстояло обогнать Солнце – задача не из легких, но все же стоит попробовать…

Они остановились у набережной, открыли дверь и вышли наружу. На улице было много народу: влюбленные сидели на скамейках или прогуливались вдоль парапета; компании молодых людей пили пиво и смеялись; кто-то бежал и что-то выкрикивал; кто-то стоял на месте и смотрел на темную воду. Все было так по-настоящему, что Джонни и Даррелл невольно улыбнулись, увидев эту картину.
Два человека в черных деловых костюмах создали контраст в мире ярких цветов и красок. Да, теперь они понимали, почему это место называли «городом будущего». Казалось, что жизнь тут все время кипит и переливается разными цветами на фоне света от прожекторов и рекламных вывесок. Самое замечательное в этом месте было то, что улицы располагались на уровне третьего этажа, поэтому пешеходам не приходилось уступать дорогу автомобилям, и они могли спокойно гулять себе, ни на кого не обращая внимания.
Джонни и Даррелл подошли к перилам набережной и уставились на копию Статуи Свободы, установленной в Японии в две тысячи девятом году. Все было так же, как в оригинале, кроме одного: на американской статуе не было написано баллончиком черного цвета «Хатико лучше», а на японской – было.
Даррелл не настолько хорошо знал культуру Японии, чтобы с маху сказать, что означает это слово, да и Джонни, порыскав в «Японском гиде» и не встретив в книге такого слова, только пожал плечами. Благо, рядом находилось много людей, и можно было спросить, что значат эти слова.
Даррелл вместе с Джонни подошли к двум девушкам, которые стояли, держась за перила, неподалеку от них и спокойно пили пиво.
– Извините, вы не могли бы нам подсказать, что означает эта надпись? – спросил Даррелл, указав в сторону статуи. – Нам это очень важно.
Девчонки пристально посмотрели на парней, после чего одна из них с улыбкой произнесла:
– А что нам за это будет? – и уставилась на Джонни.
– А за это мы вас не посадим в тюрьму за нахождение в общественном месте в нетрезвом виде, – спокойно произнес он, после чего девчонки рассмеялись.
– Вы, что, копы что ли? – сквозь смех произнесла все та же. Вторая предпочитала молчать.
Джонни и Даррелл ужасно любили такие моменты. Для них это был смак – демонстрировать служебные стволы и свои документы малолетним преступникам, ради чего они были готовы на все.
Джонни отодвинул правой рукой край пиджака так, что легко можно было разглядеть кобуру и кольт сорок пятого калибра, до сих пор покоящийся в ней:
– Вопросы есть? – глядя на то, как Джонни смеется над ними, Даррелл не смог удержаться и тоже захохотал. Девчонки в ту же секунду погрустнели и раскрыли рты от удивления.
– Предлагаю своеобразный бартер: вы нам информацию, мы вам свободу. Идет? – Джонни спрятал удостоверение и приготовился слушать.
Девчонки кивнули.
– Хатико – это такая бронзовая статуя на Сибуя, – дальше можно было не продолжать. Джонни стоило лишь открыть «Японского гида», чтоб узнать, что это такое и как туда проехать. Поэтому парни, похлопав девчонок по плечам и поблагодарив их, направились к автомобилю.
– Эй, а почему лучше? – крикнул им Даррелл.
– А потому что японцы ненавидят Америку, – прокричали они в ответ.
Даррелл кивнул и сел за руль.
– Ну, что!? В путь?
– В путь, – охотно согласился Джонни…

«Хатико, так звали собаку, завоевавшую всеяпонскую известность», – гласил «Японский гид». Наверное, история, похожая на эту, есть в каждой стране, а была ли она реальностью!? Кто знает, может, и была…
«Когда-то собака по имени Хатико ежедневно утром провожала хозяина, уходившего на работу, до железнодорожной станции, а вечером встречала его на том же месте. Но однажды хозяин не вернулся. И собака продолжала долгие годы ежедневно приходить к станционным дверям, ища в толпе знакомое лицо. Когда Хатико умерла, тронутые ее верностью местные жители собрали деньги и установили у вокзала статую собаки. Теперь у памятника назначают свидание влюбленные»…

– Даррелл, ты думаешь в собаке дело? – поинтересовался Джонни, глядя в окно.
Восток уже покрылся бледно-синим оттенком, и с каждой секундой становился все светлее и светлее. У них оставалось совсем мало времени, чтобы найти этот чертов выход и открыть его. Успеют ли? Джонни этого и боялся, поэтому хотел поболтать о чем-нибудь – музыка уже успела надоесть за три дня.
Они вообще редко болтали на заданиях, предпочитая оставаться молчаливыми, чтобы не мешать друг другу. Да и за долгие годы совместной работы они уже привыкли понимать друг друга почти с полуслова. Все-таки двадцать лет вместе – это срок…
А это было их последним заданием в жизни, независимо от исхода – так они решили сразу, еще перед транспортировкой в Реалии. Если же все будет удачно, на Земле их ждут два миллиона долларов и море времени, чтоб их потратить. Если же все сложится не так, как они хотят, то они умрут одновременно в двух мирах: и в Реалиях и на родной планете.
– Да вряд ли – это еще один пункт нашего путешествия. Очередная остановка, но не конечная. В конце должно быть что-то другое, а не какая-то статуя собаки. И это что-то должно быть поистине великим, – заключил Даррелл.
– Да, – сказал Джонни. – Наверное, ты прав.
– Слушай, Джонни, вот ты читал про этого чертового Сэма Нила. Вот, скажи: все, что здесь существует, хаотично, или всем управляет программа?
– Программа и только программа – хаоса быть не может. Это первый аспект, которого избегал Нил при создании Реалий. Если бы здесь все было по-другому, то возможно нам не с кем было б разговаривать – все бы померли к чертям собачьим и все тут. А так каждое действие расписано до мелочей, но допускается несущественное внешнее вмешательство, информация о котором исчезает из оперативной памяти компьютера с наступлением рассвета.
– То есть, – не понял Даррелл.
– Ну, это значит, что если ты убьешь человека в Реалиях, то на следующий день сможешь увидеть его живым и невредимым.
– Круто, – протянул он, и они неслись дальше…
И время неслось за ними…

Даррелл припарковался около небольшого памятника серого цвета, и парни вылезли из машины. В какой раз уже за сегодняшнюю ночь!?
– Простая собака, – произнес Даррелл, осмотрев статую со всех сторон. – Чем она лучше нашей Свободы-то? И что в ней нашел этот чертов Сэм Нил?
Джонни обошел вокруг памятника несколько раз и застыл прямо перед собачьей мордашкой, посмотрев ей при этом в глаза. Что-то было необычное в ее взгляде, что-то такое, что оживляло эту мертвую статую, делало ее какой-то особенной. Джонни казалось, что она вот-вот заплачет: в ее глазах была какая-то тоска, непонятная грусть, которую парни еще не видели в Реалиях.
Даррелл пристально посмотрел на монумент, и в его памяти начали всплывать странные образы, какие-то сюжеты, связанные с его прошлым. Да, все было именно так. Он вспомнил бабушку, увидел себя в четырехлетнем возрасте. Он воспроизвел полную картину событий, произошедших с ним много лет тому назад.
Бабушка привела его сюда, чтобы показать то место, где она впервые повстречалась с его дедушкой Юри, скончавшимся задолго до рождения внука. Да, он помнил, как она погладила его по голове, и повела…
Куда? Даррелл подошел к статуе с другой стороны, наклонился и увидел маленькую табличку, на которой японскими иероглифами было написано: «Статуя Хатико – Центр всех влюбленных», и ниже то же самое, но только на английском. Такого Даррелл не помнил: да, точно, английского не было. Он помнит даже, как бабушка перевела ему этот текст, ведь не стала бы она переводить с английского на английский.
– Джонни, – крикнул он напарнику. – Открой свою книгу, посмотри, есть ли там фотография монумента?
– Сейчас, – сказал Джонни, листая страницы «Японского гида». – Да! Есть вид спереди и вид сзади. Держи...
Даррелл взял книгу в руки и посмотрел на фотографии – благо, даже ночью улицы в Токио были освещены. Так и есть: английского языка нет и на фотографии. Что хотел этим сказать Сэм Нил? Может, это как-то могло натолкнуть их на мысль? Или, скорее всего, как-то выделить это из общего фона – что вот, именно это место является ключом.
«Собака была верна хозяину, как и Нил был верен своей идее», – говорил себе Даррелл. – «Центр всех влюбленных…. Нил был в центре своего мира, потому что фактически он был его богом, творцом и создателем».
Теперь нужно было узнать только, где находится центр Реалий, да что там мира – центр всей вселенной.
Хорошо, что Даррелл знал это…

– Система эта была создана Сэмом Нилом, но благодаря Кирку, который в свое время изобрел процессор пятого поколения, потому как без них создание этой системы было бы нереально. Ведь в Реалии погружается только твое сознание, тело остается на Земле, в настоящем мире. А кем был Кирк? – быстро говорил Даррелл, пытаясь объяснить логику его мышления, мчась по трассе, ведущей к императорскому дворцу.
– Японцем? – усомнился Джонни.
– Вот именно – японцем. Поэтому мы и находимся сейчас в Токио. Нил был помешан как на «Матрице», так и на Японии. А где у нас находится центр Японии?
Уже светало. Горизонт окрасился в бледно-розовые и голубые цвета, улицы временно опустели. Это задержка перед началом рассвета: ночные странники уже расходятся по домам, а «жаворонки» пока еще не проснулись. Так всегда: это единственный момент, когда можно побыть один на один с природой. Но сегодняшний феномен рассвета будет продолжаться чуть дольше, так как в это время две тысячи десятый год подходит к концу и активизируется подпрограмма «Цикл», которая снова запускает программу две тысячи десятого года. В этот момент в мире спали все, абсолютно все, кроме тех, кто пришел сюда из настоящего мира и не смог вернуться. Но, открыв вход, Даррелл и Джонни превратят эту мечту в реальность. Главное – это успеть.
– На мосту Нихомбаси! – воскликнул Джонни.
– Верно, – подтвердил Даррелл.

«Мост Нихомбаси - мост, перекинутый через неширокую и довольно замусоренную речку, впервые построенный в тысяча шестьсот третьем году. Горбатый деревянный мостик тех времен запечатлен на многочисленных ксилогравюрах японских художников средневековья. Теперь мост, естественно, сложен из камня, кирпича и бетона и украшен чугунным литьем - изумительной красоты фонарями и перилами. В центре моста в асфальт вмурована небольшая металлическая пластина с перекрестием и надписью. Это точка, от которой идет отсчет расстояний в стране, своеобразный центр Японии – центр Страны Восходящего Солнца»…

Парни подъехали к мосту и пулей вылетели наружу. Горизонт уже показал корону звезды – осталось совсем чуть-чуть.
Они пробежали несколько метров и остановились около той самой металлической таблички с перекрестом и надписью, увидев которую, они рассмеялись. На ней большими буквами было написано Exit – все просто и доступно…
Наконец-то они нашли его, но еще же нужно было открыть!? Или он сам должен был открыться? В «Стране Восходящего Солнца»?

Солнце постепенно стало подниматься вверх, все выше и выше над горизонтом, освещая искусственное небо с его искусственными обитателями – птицами. Все замерло…
Даррелл и Джонни заворожено смотрели на то, как происходит изменение всего этого мира – мира Реалий. По небу поползли нолики и единицы, превращая все в первозданный вид. В эти края постепенно приходил очередной две тысячи десятый год, который также будет длиться триста шестьдесят пять дней. Конечно, по логике, кончаться он должен был бы весной две тысячи одиннадцатого, но на летосчисление Нилу было плевать – он даже не подарил этому миру часы. Хотя, зачем они ему нужны!? Ведь статисты счастливы…
Им не нужно было заботиться о своем здоровье, следить за чистотой в городах, решать мировые вопросы, в конце концов, думать о своей жизни – за них все делала программа, и все роли давно уже были распределены…
Это ли идеал мироустройства!?
Вряд ли…

Джонни и Даррелл вернулись по свету солнца, впрочем, как и все остальные. Фактически они просто исчезли из этого мира – их «съели» нули и единицы, возвращая их сознания в реальный мир. Нужно было всего лишь находиться в центре вселенной…

* * *

Сэм Нил был казнен спустя два года после этого инцидента…
Его система была уничтожена…
Попытки ее воссоздания пресекались и жестоко карались верховным судом Организации Объединенных Наций…

* * *

– Мистер Нил, вы хотите что-нибудь сказать перед смертью? – Спросил надзиратель, находясь рядом с подсудимым, пребывавшем на электрическом стуле.
– Я создал реалити-шоу, а вы превратили его в камеру пыток... – гордо отрезал Сэм.
– Приступить к исполнению приговора, – скомандовал надзиратель, и в ту же секунду через тело гениального программиста прошли тысячи вольт, навсегда унесшие его в иной мир…

 

 

МОРЕ ДОЖДЕЙ


9.00

– Сегодня мы должны опустить их на нужную глубину, а то почувствовали шакалы волю.
– Да, брат, ты прав. Их скоро станет столько, что они нас попросту затопчут тут.
– Они – волки, братья. Мы должны отстаивать свои права, и они нам не указ. Еще Сэм связался с этими уродами, поставляет им товар.
– Точно, Джон. Сэм забыл про братьев, гнидой он стал, строит из себя Господа Бога.
– Точно, сегодня мы им покажем, чего мы стоим... Счастливо, братья... Как договорились, в девять вечера у Мастерской.
– Счастливо, Карлос, береги себя, – произнес Бро.
– Сам не хворай, парень.
Черная масса разделилась на две части: одна из них тронулась в сторону парка, а пара ребят поплелась к Мастерской.
– Да, Бро, сегодня будет жарко! – прервал тишину Кольт. – Настало наше время, когда мы будем править кварталом, хватит подтирать зады мажорам, вроде Сэма, хватит ходить в пешках, пришел тот час, когда мы станем королями, Бро. Я давно мечтал об этом дне, когда...
– Да хватит, Кольт, достал уже! – перебил его Бро. – Лучше подумай о том, как мне быть с Шейлой... Она третью ночь уже дома не ночует, спит с этим шакалом в его чистенькой постели в Бронксе, – гневно произнес Бро, еле сдерживая бешенство.
– Она устраивает свою жизнь, парень – она правильно поступает. Зачем ей пропадать в Гарлеме среди наркоты и безработицы? Ответь мне, Бро, зачем ей каждую ночь слышать свист пуль, засыпая и просыпаясь под ругань уличных пацанов? Зачем жрать дерьмо, видеть убийства, насилие? Для чего?
– Но это не повод, чтобы якшаться с белым! ¬– гневно прокричал Бро. – Лучше сдохнуть на помойке, чем пить бразильский кофе, лежа на белоснежной кровати с таким же белоснежным уродом, который нас даже за людей не считает, мы для них звери, брачо. Мы для них – никто, пойми ты это, наконец! Всюду белые, они залезли даже туда, где раньше были настоящие парни: они в хип-хопе, в боксе, в баскетболе – всюду. А рабство? Ты забыл, как они эксплуатировали наших предков, подло убивали нас, прикрываяся белыми колпаками, а сейчас закрывают перед нами двери... Мы для них мусор, чернорабочие – подай, принеси, пошел к черту. Она предает нас, брачо, предает своего родного брата, как ты не замечаешь этого?
– Мы сами виноваты, – спокойно произнес Кольт.
– Каким образом? В чем мы виноваты? – заорал Бро. – Мы виноваты в том, что мы не работаем, в том, что мы по уши в дерьме, в том, что государству плевать на нас? В чем мы виноваты, брачо? Я тебя не понимаю... Может, это мы виноваты в том, что молодцы в белых колпаках еще не сложили оружия?
– В таком случае, убей ее, – усмехнулся Кольт. – Мое мнение: характер человека не зависит от цвета его кожи, и будь он белым или черным, или еще какого-нибудь цвета, если он дерьмо, то он останется дерьмом, и ничто его не изменит.
– По-твоему, я – дерьмо? – рявкнул Бро, толкнув Кольта в бок.
– Я этого не говорил, – сказал Кольт, подходя к Мастерской.
На улице не было ни души – слишком раннее время для утренних прогулок. Мастерская была пуста... Кругом стоял терпкий запах бензина и табака. Ветер подталкивал грязные газеты, валявшиеся на тротуарах, и они неслись вдаль, словно тоже пытались покинуть этот квартал навсегда...
– Скучаешь? – спросил Кольт, приближаясь к сломанной машине, под которой прохлаждался Мастер.
– Скучать не приходится, брачо, – по-доброму произнес старый Мастер, выкатываясь из-под тачки. – Тебя девчонка бросила, Бро, чего приуныл?
– У него сестра с белым связалась, – усмехнулся Кольт.
– Да, знаю, знаю, – протянул Мастер. – Помните Стока Девятку?
– Стока? – переспросил Кольт.
– Вы тогда еще были детьми... Так вот сестра этого Стока тоже как-то связалась с белым, притом богатым белым... Они даже собирались пожениться. Хороший, кстати, был человек, добродушный, как ты, Кольт. А Сток был злой, и в один прекрасный день он просто поехал в город, нашел этого белого и проковырял в нем девять дырок своим ножом, за что его и прозвали Девяткой... Тем же вечером он убил сестру, так они и не поженились...
– А что стало со Стоком? – спросил Бро.
– Хороший вопрос... – задумался Мастер. – В ту ночь была большая заварушка в районе, приезжали копы, повязали многих наших... Свист пуль прекратился только на следующее утро. Многие говорят, что его посадили, некоторые считают - убили, но среди трупов его не было, а тех, кого тогда посадили, давно уже выпустили. Пропал без вести парень. Жалко его... Помешан был на правах «афроамериканцев» в Соединенных Штатах. Сколько раз я ему советовал прекратить всю эту канитель, а он только и делал, что отмахивался...
– Какая поучительная история! – с иронией произнес Кольт. – Учись, Бро, и не наступай два раза на одни грабли.
– Не было ошибок в его действиях, – перебил его Мастер. – Где-то он был прав, а где-то захлебывался гневом. В тот самый момент, когда убивал свою сестру, он и захлебнулся им... Терпимее надо быть... Да, умный был парнишка, вот только родился не в то время не в том месте...

9.30

– Милый, ты его не знаешь... – тихо произнесла Шейла, уткнувшись носом в плечо Марка.
– Все будет нормально... Ну, может, поругаетесь, поссоритесь, а потом все забудется... Представь, а вдруг мы с ним подружимся?
– Никогда такого не будет, даже не надейся. Лучше бы он забыл обо мне, а не то будет доставать нас всю жизнь. Он – страшный человек, Марк.
– Да ладно, не бери в голову. Все будет нормально.
– Мне уже пора идти, – сказал Шейла, встав с мягкой кровати и подойдя к окну. – Как тепло сегодня, никуда не хочется.
– Так оставайся.
– Нет, нужно вещи забрать из дома... Буду в одном и том же каждый день ходить – привыкнешь, разлюбишь...
– Купим новые, не проблема. Не ходи, если не хочешь, – ласково произнес Марк.
– Нет, все-таки мне нужно домой... Взглянуть на все в последний раз, – с улыбкой на лице сказала Шейла и стала одеваться.
– К матери пойдешь?
– Не знаю, вряд ли. Во-первых, далеко, а во-вторых, не хочу ее видеть.
– Ясно...
За окном стоял веселый солнечный день... Отсюда, с сорокового этажа, маленькие, куда-то вечно спешащие люди казались суетливыми жизнерадостными муравьями, и Шейла всегда улыбалась, ненароком вспоминая эту картину.
– Тебя подвезти? – спросил Марк.
– Не стоит.
– Тогда у Мастерской в восемь?!
– Отлично... Счастливо тебе, – сказала Шейла и поцеловала его в губы.
– И тебе того же...
И красивая девушка, облаченная во все черное, скрылась за тяжелой дверью, ведущей в старый мир ненависти и лжи...

11.00

– Какого черта ты собираешь вещи?
– Я ухожу с этой помойки, меня все это достало. Все к чертям собачьим, ухожу и больше никогда не вернусь... Лучше на панель пойду, но не вернусь сюда, – навзрыд проговорила Шейла.
– Что ты такое несешь? Какая панель? Ты никуда не пойдешь, я тебе запрещаю...
– Отстань от меня, мне надоело все это: каждую ночь кого-то бьют, кого-то убивают, насилуют, я не для того живу на этом свете, чтобы видеть все это дерьмо.
– Ну и куда ты подашься? – Бро пытался говорить спокойно, но ненависть распирала его.
– К Марку! Он сегодня заедет за мной, и я никогда, больше никогда не вернусь сюда. Ты слышишь, никогда! – закричала Шейла, бросив вещи на пол. В ветхих стенах этой комнаты долгое время скапливался гнев, и сейчас он готов был вырваться на свободу в любую секунду. Бро передернуло от услышанного, зрачки сузились, мышцы напряглись.
– Ты никуда не пойдешь.
– Ошибаешься, братишка.
– Не пойдешь, – переполнилась чаша терпения Бро.
– Тебе наплевать на меня! Ты – эгоист... ты – такой же, как все они... расист чертов, я тебя ненавижу... И я проклинаю тот день, когда родилась в этой дебильной семье: брат – расист, отец – преступник, мать – больная истеричка!..
Глаза Шейлы округлились, она схватилась за щеку, которую обожгла пощечина брата:
– Не смей так говорить о матери, она из-за нас и только из-за нас лежит сейчас в дешевой больнице и питается через трубочку. И ты виновата в этом не меньше, чем я.
Из ее носа алой полоской потекла кровь, пятная и без того грязный свитер. Бро отвернулся к окну и увидел на улице толпу подростков, постепенно выстраивающихся стенка на стенку, чтобы в очередной раз выяснить, кто правит улицей.
– Ты – ничтожество, – наконец обрела голос Шейла.
– Ты не лучше, – отрезал Бро.
– Я все равно уйду.
– Уходи... Я найду тебя и убью, – внешне спокойно сказал Бро и, хлопнув дверью, отправился к Кольту.
Шейла взяла с тумбочки фотографию в рамке, где Бро стоял на фоне Статуи Свободы в черной аляске и улыбался. Она уронила фото, и слезы полились из ее глаз.
– Я больше не могу здесь находиться, – жалобно прошептала девушка и медленно покинула дом.


11.30

– Ну что, скажешь мне что-нибудь интересного? – спросил Сэм, подышав на золотую печатку на мизинце.
– Мне давно уже нечего тебе сказать, – ответил Кольт.
– Брат, опять ты за старое. Ты же знаешь, мать велела мне заботиться о тебе и...
– А в ином бы случае ты бы просто пристрелил бы меня, да?
– Ну что ты чушь городишь? Я же твой родной брат, Кольт, откройся мне... Поведай о том, что в твоей жизни творится...
– Ничего интересного, – пожал плечами Кольт, пряча глаза.
– Я вижу, тебе уже лучше. Ты почти выздоровел, брачо... Значит, мои таблетки пошли тебе на пользу... Теперь никаких наркотиков, ни кокса, ни героина, ничего, да?
– Ты закончил? – усталыми глазами посмотрел Кольт на брата. – Ты посмотри, Сэм, в кого ты превратился! Ты – привратник смерти, ты торгуешь ею. Тебя не мучают кошмары, не снятся сны про мучающихся от ломки людей? У тебя есть, вообще, совесть или нет?
– Брат, ты многого еще не понимаешь в этой жизни... Если бы не я, кто бы обеспечивал тебя, кто бы таскал тебе бабки, жратву, помогал твоему другу, кто, если не я? Ответь мне!..
– Мне такая помощь не нужна.
– Брачо, ты заблуждаешься... Пойми, что это все ради тебя, только ради тебя... Кстати, у тебя зелень-то есть?
– Не твое дело!
– Зря ты так, Кольт. Ты в нужде – я помогаю. Так было и так будет. Я тебя не брошу, слышишь, ни тебя, ни этого дружка твоего, как его?
– Бро...
– Да, Бро. Ни тебя, ни его, слышишь? Помни это брат, ты всегда будешь в моем сердце... На вот тебе три сотни, кончатся – дам еще. На три дня должно хватить...
– Спасибо, – смущенно сказал Кольт, презирая себя за малодушие. – Я с тобой когда-нибудь рассчитаюсь, Сэм.
– Забудь, брат. Да, кстати, чуть не забыл. Что там парни затеяли около Мастерской? Опять потасовку какую-то?
– Не знаю, может быть. Слухи ходят...
– А не хочешь сбегать разузнать?
– Не в пешках, – произнес Кольт и с преувеличенно независимым видом отвернулся от брата.
– Ладно, сам все сделаю. Я заеду послезавтра. Мир тебе.
– И тебе того же, Мистер Героин.
Сэм сделал вид, что не услышал подначки, сел в тачку и укатил. А Кольт накинул на себя куртку и пошел к Дэвису, подмазать свою совесть новой дозой...

12.00

– Когда-нибудь он поймет, дочка, что был не прав. Значит, время еще не пришло, – Мастер попытался утешить Шейлу, опустившую голову на его плечо. Старик гладил молодую девушку по волосам и вспоминал свою молодость, когда международные распри имели куда более острый характер, чем сейчас. – А ты знаешь, дочка, что из-за цвета кожи, я не смог жениться на девушке, которую любил.
– Расскажи... – попросила она, внимая словам старика.
– Я жил в этом же районе, лет сорок назад это было. Тогда мы ненавидели белых больше, чем вы сейчас, и белые так же ненавидели нас, но я не относился ни к тем, ни к другим. Ходил даже раньше анекдот: «Черные и белые едут в автобусе и постоянно ссорятся друг с другом. Встает один старик и говорит:
– Хватит вам, ребята. Черные, белые. Вы представьте, что мы все зеленые и всё.
Черный водитель автобуса разворачивается и выстреливает из винчестера в старика:
– Так всё, надоели. Светло-зеленые в начало автобуса, темно-зеленые в конец».
– Что-то ты, по-моему, отвлекся...
– Ах, да... Я всегда считал, что человек должен оставаться человеком, несмотря ни на что. Так вот, и познакомился я как-то с белой девушкой... Красоткой была выдающейся, парни за ней толпами бегали, а ей я понравился. Стали мы с ней встречаться, и через месяц пригласила она меня к себе на ужин. Там я познакомился с ее отцом. Он мне пригрозил, что убьет меня, если я хоть на милю приближусь к ней... Позже выяснилось, что дед его был членом Ку-клукс-клана. Так все и кончилось.
– Ты послушался его?
– Он не дал бы нам спокойной жизни... Даже если бы мы уехали куда-нибудь, он бы нас нашел... Слишком крутая шишка, да и человек – дерьмо полное... Я таких знаю.
– Да, грустная история, Мастер...
– Грустная, как жизнь...
Работа стояла на месте, улицы были пусты, лишь только смог оседал на асфальте, повисая клочьями в плотном воздухе...

13.00

– Как дела, дружище?
– Отлично, Кольт. Как у тебя?
– Не очень, – сказал Кольт и протянул Дэвису стодолларовую купюру.
– Ясно. На все?
– Ну, как получится.
– Понял, – Дэвис скрылся в лабиринте комнат и через минуту внезапно возник за спиной у Кольта. – Тут всё.
– Спасибо, старик.
– Ради тебя на что угодно. Только, знаешь, лазейку, где я доставал тебе наркоту прикрывают, все скупает люди твоего братца, так что... Так что тебе, наверное, придется договариваться с ними самому. Я с Сэмом не в ладах.
– Там будет видно...
– Слышал что-нибудь про заварушку в нашем квартале?
– Ага. Делать им нечего – вместо того, чтобы думать о том, как выбраться отсюда, они убивают друг друга за право владеть помойкой.
– Как мухи дерутся из-за дерьма!
– Точно, – усмехнулся Кольт.
– Но тебя тоже не понять: то ты кричишь, что нужно править кварталом, а то говоришь, что все – придурки, и это никому не нужно.
– Все зависит от настроения, брачо, – промолвил Кольт. – И от оружия, которое у тебя за пазухой.
– Ага, в этом ты прав. Сегодня отдыхать будешь?
– Ты знаешь, все становятся другими, и это ужасно задевает меня, а человека, с которым можно бы было поделиться мыслями, нет. Раньше моим другом был Бро, сейчас он с каждым днем все больше отдаляется от меня. Я не знаю, что мне делать... Да и вообще, последнее время хочется убежать куда-нибудь отсюда... Но не пойдешь же по помойкам шастать... Поэтому, наркота для меня – единственное средство от этой жизни... Сдохнуть бы...
– Чушь... Почему тогда брата не любишь своего? Из-за наркотиков?
– Я ненавижу Сэма, потому что в детстве он издевался надо мной. Даже если бы он был директором воскресной школы, я и тогда бы его ненавидел!
– Тогда бы тебе пришлось ненавидеть Бога...
– Ага, так бы и делал, наверное...
И парни громко засмеялись.
– Приходи еще, Кольт. Двери моего дома всегда для тебя открыты, парень.
– Спасибо, брачо... Еще увидимся, – улыбнулся Кольт и медленно пошел домой, добавив про себя. – А может, нет?!

14.30

– Я убью его, – сказал Бро, опустошая очередную бутылку пива.
– Ты – идиот. Что он тебе сделал? Может, с ним она будет счастлива?
– С кем угодно, только не с ним...
– С другим белым?
– С кем угодно, хоть с Хэнком – он по ней с детства сохнет, но только не с белым, мать твою... Ты что – тупой или притворяешься?
– По крайней мере, я не пытаюсь выскочить из штанов из-за того, что моя гребаная жизнь бьет меня по башке, – произнес Кольт.
Они сидели на крыльце старого одноэтажного дома, бросая острые взгляды на проходящих мимо людей.
– Скоро начнется...
– Что? – не понял Бро.
– Как что? Беготня туда-сюда. Людям нужны деньги, чтобы жить.
– А, ты про кражи...
– Ну да, копам-то все равно... Мы – черные, неприкасаемые. Что украли, сколько украли – на все наплевать, нас боятся, и все из-за таких, как ты.
– Не начинай, Кольт, а то ты меня выведешь когда-нибудь, и я убью тебя заодно.
– Страшно, – засмеялся он. – Как ты меня напугал, у меня аж коленки дрожат.
– Заткнись, – закричал Бро, отводя кулак в сторону, чтобы ударить Кольта.
– Ты хочешь убить брата? – совершенно спокойно произнес Кольт. – Давай, я уже ничего не боюсь, сдохну, если этого желает человек, с которым я провел всю свою жизнь. Вперед, Бро! Ты же хочешь этого, тебе бы всех перестрелять, «того убью, другого убью»! Ты можешь что-нибудь сотворить? Молчишь? А я тебе отвечу – нет, не можешь! Ты слишком слаб, но ты это от всех скрываешь под маской злости, ты не можешь себя контролировать. И в этом проблема многих наших людей.
– Ты тоже думаешь, что ты прав, – процедил Бро. – Грязное подобие белого, – с этими словами он допил пиво, резко встал и быстрыми шагами пошел прочь от Кольта.
– Ты мне больше не друг, – сказал Бро, не оглянувшись на Кольта, который молча закрыл глаза и стал что-то шептать себе под нос...

15.00

– Что вы опять задумали? – спросил Сэм, подъезжая на своем новеньком мерседесе к обочине, где стоял и курил Бро.
– Ты про что?
– Про ваши бесконечные разборки. Что за детсад? Когда вы поумнеете?
– Ты приехал чушь молоть?
– Не борзей, Бро. Я тебе не сестренка, я человек, пытающийся помочь вам, со мной не стоит шутить.
– И каким образом ты пытаешься нам помочь? Торгуя наркотой?
– Парень, ты забываешься! – прикрикнул на него Сэм. – Ты же умный пацан, Бро, брось ты ерундой заниматься, давай ко мне: и деньги будут и возможность вырваться отсюда.
– Что же ты делаешь тут до сих пор?
– Налаживаю контакты с местными. Я ради вас стараюсь, мне этот квартал до лампочки, я вас хочу вытащить из этой клоаки, а вы упорно сопротивляетесь, считая меня мажором, так, Бро?
– Так!
– Так вот подумай своей маленькой башкой: если я могу себе позволить купить такую тачку как эта, я могу купить и крутую квартиру в центре города? Правильно?
– Нет! Теперь ты подумай, Сэм. Если ты занимаешься наркотой, тебе нужно прикрытие, а такого прикрытия, как черный район, ты больше нигде не найдешь... Это, брачо, умно... Очень даже...
– Я тебе не брачо, – сурово произнес Сэм. – Скажи спасибо, что я с вас деньги не требую, как это делают люди Хэнка, а то по струнке бы вы у меня ходили, тупицы безмозглые. Если вас побьют там, я даже разбираться не поеду...
– Ну, тогда, здоровья тебе... и твоим клиентам, – усмехнулся Бро.
– Смейся, черная задница... Как загнешься, позови, посмеёмся вместе!
Мерс умчался вдаль, оставив Бро одного на пыльной улице...
Все было готово к предстоящей битве...
В это время Кольт вколол себе очередную дозу героина и прилег на кровать, наслаждаясь мимолетной эйфорией...
– Я все еще хочу умереть, Бро... Убей меня, и, быть может, я стану вечным...

17.00

– Такова наша стратегия, братья... Главное, чтобы Мастерскую не задело.
– Да, точно, – раздались голоса.
– Эй, в чем дело? – спросил Бро, подходя к возбужденной толпе черных парней.
– Горн, он же вроде не при делах?! – выкрикнул кто-то из толпы.
– Спокойно, Бро – свой парень... Мы обсуждаем, что сегодня будет у Мастерской.
– Опять стволы? – Бро сделал серьезный вид.
– Угадал. Мы покажем этим ублюдкам, чего стоим.
– Да, отмстим за погибших братьев...
Толпа многоголово кивнула, соглашаясь с мнением Горна – человека, которого уважали все цветные районы города.
– Что с твоей сестрой, Бро, какая-то она невеселая...
– Мы с ней повздорили: с белым, стерва, связалась...
– С белым? Богатым?
– Ну да...
– Так пусть с ним останется, хоть дерьма этого видеть не будет...
– Горн, он же белый.
– Да какая, на хрен, разница какого он цвета? Сможет сделать ее счастливой – отпусти, и тебе меньше переживаний, и ей – маеты.
– Что-то я тебя не понимаю. Эй, парень, ты ведь их ненавидишь...
– Кого, белых? – удивился Горн, отводя Бро в сторону. – Ты заблуждаешься парень. Мне абсолютно наплевать, какого ты цвета, главное, чтобы ты был человеком и мог контролировать себя. Посмотри сюда, куда мы сегодня идем?
– На битву...
– А битва-то не с белыми, а с такими же черными, как ты и я. Мы убиваем сами себя, Бро, понимаешь? Фишка не в цвете, а в душе. Так что плюнь на принципы и предрассудки, каждый день мы меняемся... Быть может, ты влюбишься в белую, кто знает?
– Никогда! – отрезал Бро.
– Сколько тебе лет, парень? – спросил загадочно Горн.
– Девятнадцать, а что?
– Или в тебе еще не остыл дух уличного пацана, или же ты конченый расист. Или поумнеешь или кончишь как Сток. Запомни мои слова, Бро. Мир.
– Мир, – сказал он и поплелся домой.
Его голову переполняли разные мысли. «Куда катится мир, если даже старшие встают на сторону белых?» – говорил он себе. – «Хотя, может, он – прав? Вряд ли...». В его сердце что-то погасло. Вдруг появилось острое желание помириться с родной сестрой, которая последние годы заменяла ему мать...

19.00

– Эй, Бро, что нос повесил? – крикнул издалека Тони.
– Сестру не могу найти...
– Айда к нам, в покер?
– Денег нет.
– В долг сыграешь, не страшно. Пошли поболтаем, брачо.
Бро подошел к зеленому столику, стоявшему неподалеку от гнилого дома, с которого уже сыпалась краска.
– Садись, Бро, рассказывай, как жизнь? – спросил Тони.
– Да так.
– Что сегодня вечером делаешь? – подхватил Джеймс.
– То же что и всегда...
– В Мастерскую не идешь? Там будут такие танцы!..
Бро промолчал, глядя на еле сдерживающего смех Джеймса.
– Наступил тот долгожданный день, Бро, когда «зубы на бордюр, ногой по голове», так?
– Ну да.
– Да что ты такой невеселый-то?
– Говорю, сестра мне нужна, а я ее никак найти не могу.
– Да ладно, путается, видимо, с кем-нибудь – бабки-то надо зарабатывать, да?
– Не смей так говорить, паскуда, – Бро вскочил со стула и угрожающе навис над Тони.
– А что ты сделаешь, мальчишка? – проговорил третий голос, возникший из дверей ветхого дома. – Сядь и успокойся, пока тебя не вышвырнули отсюда.
Это был Хэнк – самый старший из шакалов.
– Что, щенок, кому попадет сегодня?! Вам? А? Или нам? Не слышу, парниша?! Сестру, говоришь, ищешь... Сегодня ваши уроды будут землю жрать. Ну что, тебя там убить или здесь? Где лучше? А ты как думаешь, Тони?
– Пусть он решит, где ему приятней будет подыхать...
– Видишь, какие мы сегодня добрые, Бро, мы тебе предоставляем возможность решить, где тебя похоронить. Твое слово?! – ухмыльнулся Хэнк и смачно плюнул на грязную землю.
– Пошли к черту! – отрезал Бро.
– Зря ты так, парнишка, – с этими словами Тони ударил Бро по голове пустой бутылкой из-под пива, и он повалился на землю. – Тварь мелкая, пешка...
– Да помолчи ты, – сурово сказал Хэнк. – Ты сам то лучше? Он вроде у тебя в друзьях ходил?
– Но я же за тебя, Хэнк.
– Заткнись, я сказал, а то я прострелю тебе башку, – прокричал Хэнк, приставляя к виску Тони дуло пистолета.
– Парни, вы что, обалдели что ли? – испуганно произнес Джеймс.
– Молчи, сука, – заорал Хэнк, выстрелив при этом в голову Джеймса. Его тело грузно упало на землю.
– Какого черта? – испугался Тони.
– Молчи, а не то пойдешь вслед за ним. Ты – предатель! Повтори.
– Я – предатель.
– Правильно, сейчас ты пойдешь искать его сестру, Шейлу. Она нужна мне живой. И ты лично приведешь ее ко мне, понял?
– Но зачем она тебе?
– Не твое дело, ты понял меня? Сделаешь все, как я сказал, и я не стану убивать тебя, не выполнишь приказа, ты – покойник.
– А с ним что делать? – Тони указал на валявшегося без сознания Бро.
– Ты что, ничего не слышал? Бегом отсюда.
Тони быстро побежал искать Шейлу, которая в этом время болтала с Мастером, сидящим целый день без работы.
– На кой ты мне сдался, мальчишка? – пробормотал Хэнк и, отвернувшись от тела Бро, еще раз смачно плюнул и побрел в свой район.
Близилось время битвы...

20.00

– Солнышко, я немного задерживаюсь, – произнес голос на том конце провода.
– Когда ты за мной заедешь? – спросила Шейла.
– Я к девяти подъеду к Мастерской.
– Хорошо, я буду ждать.
– Целую.
– Пока.

20.55

В темных переулках скопилось огромное количество народа. Свыше ста человек пришли сюда, чтобы отстоять свои права на власть в квартале, и каждый из них хотел убить как можно больше своих врагов: чем больше убьешь, тем сильнее тебя будут уважать. По улицам носилось предчувствие чего-то большого и злобного. Асфальт впитывал в себя ярость. Вокруг была тишина. Еще пять минут назад все шевелилось и вибрировало, а сейчас упала полная тишь.
К Мастерской одновременно подъехали семь машин: шесть черных и одна бледно-синяя.
– Что за черт? – спросила Шейла, вглядываясь в темноту с порога.
– Настало время, – сказал Бро.
– В путь, братья, – скомандовал Горн, и колонна черных парней двинулась навстречу врагам, до сих пор находившимся в машинах. Один только Хэнк стоял и дышал густым воздухом, искрящим от напряжения.
– Ну что гниды, сдаетесь или начнем? – усмехнулся Хэнк.
– Начнем, только зачем ты привел белого сюда? – спросил Горн.
– Какого белого, – обернулся Хэнк. – Эй, что за дерьмо, ты кто такой?
Похоже, Горн был растерян.
– Ты – задница, Хэнк! Какого черта ты их сюда впутываешь?
– Это серьезный наезд, я не путаюсь с белыми...
– Тогда какого черта он приехал с твоими людьми, может он – оператор твоего реалистического гангстерского боевика, а?
– Пошел к черту, сопляк. Эй, уберите этого ублюдка!
Двое черных горилл Хэнка вылезли из тачки и направились к белому, доставая из-под одежды заряженные пистолеты. Когда Шейла узнала в нем Марка, было уже поздно. Прозвучал выстрел...
Началась потасовка. Свист пуль, рассекающих воздух, звуки ударов, крики раненных, гулкие звуки падения грузных тел на землю.
Шейла не могла пошевелиться. Она молча смотрела на все это и не верила своим глазам. Ее взгляд пронизывал сумбур грязной драки и останавливался на теле Марка, недвижно лежавшем на мокрой от крови земле. Слух покинул ее, ноги онемели. Сама того не замечая, она с огромной силой сжимала руки в кулаки, тем самым причиняя себе боль. Шейла готова была разорваться на мелкие части, лишь бы все это оказалось кошмарным сном...
Хэнк уловил ее взгляд и стал пробираться к ней через толпу, но в этот момент сзади нее появился Тони:
– Я нашел ее, Хэнк, – крикнул он, поднимая кольт сорок пятого калибра.
– Нет, – громко закричал Хэнк и бросился вперед, намереваясь помешать Тони.
Тело Шейлы беззвучно опустилось на землю, вместе с ней упал и Хэнк, предусмотрительно остановленный выстрелом Горна.
– Девчонку спасите, – сказал Хэнк и закрыл глаза.
Битва была выиграна... Сорока парням не повезло в эту ночь.
Под утро пошел сильный дождь, и с тех пор старый Боб, владелец дрянной забегаловки рядом с Мастерской, назвал свой бар «Морем Дождей», в память о реальных событиях, произошедших здесь.

16.00

– Как мать?
– Сейчас уже лучше... Постоянно спрашивает, почему Шейла не приходит.
– Последнее время мне снится Кольт, бедный Кольт, передозировка... Он же ненавидел наркотики...
– А ты когда-то ненавидел белых.
– Ты мне очень помог.
– Сегодня я пойду на могилу к Шейле и Кольту... Им что-нибудь передать от тебя, сынок?
– Что я скучаю по ним...
– Ничего, скоро ты покинешь эти стены раз и навсегда и вернешься туда, куда пожелаешь... Или на помойку, или в дом родной.
Надзиратель постучал по циферблату наручных часов.
– Время уже.
– Да, Бро, время. Через неделю я снова к тебе забегу.
– Хорошо. Спасибо тебе, Мастер, за все. Не знаю, что бы я делал без тебя.
– Не за что. Главное, храни в сердце любовь и всегда контролируй себя, Бро, и тогда все будет нормально. Поверь мне.
– Я верю, Мастер... Теперь уже верю...


ДИАЛЕКТИКА

– Отключите солнце, прошу вас, – молил он, стоя на краю крыши пятидесятиэтажного дома. Внизу уже столпилось много народу: кто-то кричал ему, чтоб он прыгал, кто-то звонил в службу спасения, кто-то просто, тупо уставившись вверх, ждал, что же произойдет – будет сегодня шоу или нет. Если б он прыгнул, это бы произвело большой эффект на прохожих, случайно оказавшихся зрителями этого незатейливого действа.
– Пожалуйста, выключите этот чертов свет, – вопил изо всех сил, не замечая никого вокруг. Он даже не смотрел вниз – ему было плевать на то, что за ним кто-то наблюдает. Обожравшись галлюциногенов, он видел только яркий свет, слепивший глаза, хотя на самом деле был вечер, и сумерки давно уже опустились на страшный город Нью-Йорк.
Спустя несколько минут можно было услышать звуки приближающихся сирен. Кто ехал, было непонятно – то ли фараоны, то ли пожарники, а, может, и скорая вместе с носилками и черным пакетом размером с человека. Да, долго бы пришлось им собирать разбросанное по асфальту тело, точнее то, что от него осталось…
– А ты что тут делаешь? – внезапно спросил он. – Какого черта ты тут делаешь??? – он взмахнул руками, пытаясь поймать маленькую пчелку, непонятно как оказавшуюся на такой высоте. – Ты хочешь ужалить меня? Снова хочешь испортить мне жизнь? Мало я настрадался? Мало?
Он то и дело пытался шагнуть вперед, но что-то все время его останавливало. Пчелка приятно жужжала, с каждой секундой подлетая все ближе и ближе, будто просила схватить себя и сжать в кулаке.
– Какого черта тебе от меня надо? – кричал он, но пчелка в ответ только работала крыльями и молчала. – Боже, почему ты так меня ненавидишь? Что я тебе такого сделал?
Внизу остановились четыре полицейские машины, и из них повылазили копы. Трое бросились в здание – бежать вверх по лестнице, спасать безумца. Остальные успокаивали разволновавшуюся толпу, которая с каждым мгновением все увеличивалась. Один легавый взял в руки рупор и, как говорят люди этой профессии, «попытался установить контакт с потенциальным самоубийцей».
– Стойте, где стоите, сейчас к вам поднимутся люди. Только не вздумайте прыгать, хорошо? Все будет нормально, только не прыгайте, – промямлил полицейский. По тому, как у него дрожали руки, можно было сделать вывод, что это первый случай попытки суицида в его жизни. Наверное, сейчас он молил Господа, чтобы тот «отговорил» сумасшедшего прыгать. А то такое «счастье» свалится на его голову – месяц потом разгребать.
Но прыгун его не слышал, он слышал только жужжание пчелки и шелест горящего костра – эти звуки будто впивались в его сознание и высасывали жизненные силы.
– Чертово солнце! – орал он. – Какого черта тебе от меня надо!?
– Прыгай, – выкрикнул кто-то из толпы. Фараоны тут же засуетились, создав оцепление, за которое увели всех гражданских. Кто-то смеялся, кто-то плакал, а кто-то, раскрыв рот, неистово ждал «продолжения банкета» – кто на что способен…
С высоты ста пятидесяти метров люди казались мелкими букашками, копошащимися там, внизу, без малейшей цели, словно бьющиеся друг о друга молекулы. А если отсюда посмотреть вверх, на ту маленькую фигурку человечка, который стоял на крыше, размахивая руками, и отчаянно пытался шагнуть вперед, то он, несомненно, значил для них больше – он уже не был вошью, в его существовании был смысл, неспроста же сюда съехались всевозможные службы спасения.
– Прыгай же, детка! – крикнул чернокожий парень.
– Давай, прыгай! – подхватил его приятель.
– Эй, заткнитесь там! – скомандовал фараон и повторил в рупор все то, что говорил прежде.
Копы, отправившиеся на спасение самоубийцы, добежали только до тридцатого этажа. Пожарники уже остановились у входа в здание и выбежали наружу, натягивая гигантский тент, на который, как предполагалось, и должен был упасть безумец, если все же прыгнет. На улице зажглись фонари. Но солнце светило все так же ярко, и пчелка все так же неугомонно звала его в пропасть, просила его подойти поближе, манила своим завораживающим танцем в разряженном воздухе.
Все замерли в ожидании.
Прыгун сделал шаг вперед и полетел вниз. Его тело начало понемногу закручивать, и в районе двадцатого этажа он ударился о балку, на которой висела реклама страховой компании, сломав при этом себе позвоночник. Балка сработала, как пружина, и его чуть отбросило вперед. Еще секунда, и он окончательно приземлился уже на полицейскую машину, смяв ее, как пластиковый стаканчик.
В этот момент кто-то из толпы закричал. Люди начали подходить ближе, чтобы получше разглядеть лицо этого человека. Но все тщетно – он упал вниз животом, поэтому лица не было видно, да и вряд ли его теперь можно было опознать, как казалось на первый взгляд. Повезло тем, кому придется отвозить его в морг – все в одном месте, тело практически сохранило свою целостность.
Ряды зрителей стали редеть, началась привычная рутина – сейчас заберут тело, отбуксируют бывший полицейский Форд, немного почистят этот участок, и все будет, как прежде. Словно никто никуда и не падал, и ничего такого тут не произошло.
Только завтра жители Нью-Йорка узнают, что сегодняшним вечером трагически погиб известный писатель-философ Даррелл Грэй…

* * *

– Мобильный, естественно, всмятку, сохранились только ключи, документы, визитки и двадцать семь центов, – человек в белом халате закурил сигарету и сел в мягкое кожаное кресло. В соседней комнате на столе лежал расчлененный труп Даррелла, ожидавший своей очереди отправиться в морозильную камеру, а потом уже и в крематорий.
– Наверное, нужно иметь железные нервы, чтобы копаться в мертвечине, – улыбнулся Сомерсет, взвешивая в руке зажигалку патологоанатома. – Ты делал вскрытие?
– А как же? Чтобы я лишил себя такого удовольствия, – он попытался рассмеяться, но помешал кашель. – Удивительно крепкое тело, любой другой бы превратился в тараканьи экскременты, и вскрытия бы проводить не пришлось. Мистика…
– Говоришь, в его крови ты обнаружил галлюциногены? – протянул Сомерсет, садясь рядом.
– Ну, таблетки там всякие, энергетические напитки, наркота, алкоголь – все подряд. Никогда бы не подумал, что такой человек и…
– Мда, как там у Кинга: «мир сдвинулся с места»… Хэнк, это самоубийство?
– А ты сомневаешься? – чуть не поперхнулся он, услышав такой, казалось бы, глупый вопрос. Ведь все вроде бы на лицо…
Сомерсет вытащил из пачки сигарету и вставил себе в рот.
– Один парнишка снял на видеокамеру этого писателя, когда он стоял там наверху. Знаешь, а он с кем-то разговаривал – на кассете отчетливо видно, как шевелятся его губы – не песни ж он там распевал! Но с другой стороны никого больше не было видно, да и шагнул он вроде сам – без посторонней помощи. Все это как-то странно…
Хэнк только кивнул.
– Но если это все-таки самоубийство, то какого черта он там руками размахивал направо и налево?
– Может, он свихнулся от своих размышлений!? Все-таки быть философом, наверняка, непросто – вечные поиски смысла, экзистенциализм там всякий. Его вроде с Кантом сравнивали? – Хэнк сморщил лоб и с умным видом уставился на Сомерсета.
– Ну, да вроде, – согласился тот.
– Может, тебе встретиться с ним и поговорить? – серьезно произнес Хэнк.
– С кем? С Кантом? – улыбнулся детектив.
– А почему бы и нет!?
– Иммануил Кант жил в восемнадцатом веке, вряд ли он будет в состоянии, чтоб поболтать со мной о каком-то там Грэе!
– Мда, надо больше читать, – прохрипел доктор, потушив сигарету. Выдержав секундную паузу, он выдвинул из стола ящик, достал оттуда небольшой пакет и передал его Сомерсету. – Вот все его вещи...
– Отлично, – произнес Сомерсет, разворачивая сверток. – Спасибо тебе, Хэнк.
Детектив стал аккуратно извлекать из него по одному предмету. Пустой бумажник, толстый от огромного количества визиток – ну что ж, понятно: у большого человека должно быть много знакомых. Чтобы найти какую-нибудь ниточку, нужно будет как следует покопаться в этом. Четыре ключа, один из них – точно от тайника, маленький и довольно простой: вряд ли кто осмелился бы ставить замки на входные двери, ключи к которым легко можно было б подделать. Просроченные водительские права – интересно, зачем он таскал их с собой? Пузырек из-под валерьянки и двадцать семь центов – небогатый набор.
Тщательно осмотрев содержимое, Сомерсет сложил все обратно и сунул в карман своего плаща.
– Интересно, – протянул он. – Хэнк, а что еще было необычного?
– У него были открыты глаза – они словно обожжены чем-то, зрачки сильно сужены, и в них читался испуг. Первый раз видел такое – мне даже стало не по себе.
– Ладно, будем соображать, что с ним произошло на самом деле…
– Сомерсет, а где Джонни – я о нем давно ничего не слышал, – сказал Хэнк.
– Джонни погиб в перестрелке месяца два назад, – грустно сообщил детектив.
– Извини, я не знал…
– Ничего. Ладно, пойду я наведаюсь к нему в гости, – Сомерсет кивнул в сторону, где находился покойный. – Интуиция подсказывает мне, что там будет все намного ужасней, чем я себе могу представить.
Сомерсет пожал руку Хэнку и улыбнулся.
– Удачи, – произнес доктор, и детектив скрылся за дверью. Только его тяжелые шаги эхом отражались о голые стены подвала, пока он не поднялся наверх и не вышел из здания.
На улице было холодно. Ветер гулял между высоток и пел свою старую песню. Ни Луны, ни звезд не видно в эту ночь – их заслоняли черно-синие тучи, сгустившиеся над городом. Всюду сверкали фонари, и люди продолжали веселиться, плетясь пьяными по грязным тротуарам и находя счастье в темных подворотнях Нью-Йорка с девушками легкого поведения.
Сомерсет достал очередную сигарету и закурил. Табачный дым медленно вылетал изо рта и ноздрей и, освещенный уличными прожекторами, растворялся в воздухе. Каждым вдохом детектив ощущал городской смог – давно он уже хотел уехать отсюда куда-нибудь в глухую деревушку, но что-то держало его здесь, вот только что – он никак не мог осознать…

* * *

Открыв тяжелую железную дверь, он вошел в квартиру – долго бы тут рыться не пришлось. Квартира была абсолютна пуста, что показалось ему необычным. Он осмотрел все комнаты, и все, кроме гостиной, были пустыми. На кухне, кроме холодильника, в котором стояла лишь кружка с засахаренным медом, ничего не было.
Довольно странно для творческой личности, которая год назад выпустил очень нашумевшую книгу об иллюзиях человеческого разума. Сомерсет хорошо ознакомился с биографией мистера Грэя, пролистал все его научные работы и статьи – родственников у него не было, впрочем, как и хороших друзей, которые бы могли помочь в расследовании. Так, только знакомые – но если попытаться навестить всех, с кем он общался, и года не хватит.
Сомерсет вернулся в гостиную. Около стены лежало небольшое покрывало и подушка – здесь он, видимо, спал. Неужели у него не было средств, чтобы купить себе нормальную кровать!?
– Странно, очень странно, – произнес Сомерсет.
Напротив лежанки стоял железный сейф небольших размеров, весь измазанный медом. Детектив сунул маленький ключ – подошел. Он открыл сейф и достал оттуда одну-единственную книгу «Пчелы».
– Что за бред?
– Он еще месяц назад вывез всю мебель на свалку, – произнес женский голос. Сомерсет обернулся – перед ним стояла милого вида старушка лет шестидесяти. – Я соседка, – произнесла она, предугадав вопрос детектива.
– Вы не знаете, почему он поступил так?
– Мне кажется, у него были не все дома, – тихо произнесла она, подходя ближе. – Последнее время он здесь вообще редко появлялся, пропадал где-то неделями, даже перестал проведать меня, хотя раньше мы с ним частенько коротали час-другой за чашечкой кофе.
– А к нему никто не приходил, не узнавал, где он, что с ним? – Сомерсет положил в карман книгу и с интересом уставился на старушку, которая говорила все тише и тише, словно их кто-то мог подслушать.
– Нет, у него ни родственников, ни друзей и не было никогда. Одиночка по жизни, зато какая одиночка, – она подняла указательный палец вверх и вытаращила глаза, как лягушка. – Время от времени к нему прибегал какой-то паренек, передавал что-то и тут же уходил. А минут через двадцать и сам Даррелл направлялся куда-то, порою забывая закрыть за собой дверь – так он торопился.
– А вы откуда знаете? – Сомерсет подозрительно посмотрел на нее.
– Так, это, – замешкалась старушка. – Глазок ведь есть…
– Понятно, – протянул Сомерсет. – Скажите, Грэй когда-нибудь говорил вам о пчелах?
– О пчелах? Хм… Может, зайдете, выпьете чаю? – старушка улыбнулась, махнув головой в сторону своей квартиры.
– С удовольствием, – согласился Сомерсет.

– Даррелл очень любил поболтать, он много говорил, но в то же время умел слушать – прекрасный собеседник, каких еще надо поискать. Как только он сюда переехал, мы с ним часто вспоминали наше детство, какое оно у нас было, как быстро пролетело, и наступила взрослая жизнь. Что интересно, Даррелл в своих историях всегда был один – никогда не говорил о родителях или близких. Как-то раз он попросил меня не спрашивать об этом, ну, я и не стала. Когда ему стукнуло лет пять или шесть, он отправился в летний лагерь, неподалеку от которого была пасека. Понятно, что их сводили туда на экскурсию. Даррелл, городской мальчишка, наверное, впервые в жизни увидел пчел, и они ему очень сильно понравились. Он решил побывать там снова, ну, и после отбоя отправился в путь. Пчелы его сильно покусали, если бы не сторож, он мог погибнуть. Пришлось некоторое время полежать в больнице, чтобы подлечиться. С тех пор пчелы стали его большим страхом. Не дай бог какая-нибудь пчелка подлетит к нему на расстояние вытянутой руки – начиналась паника, он махал руками, кричал, убегал от нее – в эти моменты он был похож на сумасшедшего, ей богу.
Старушка с энтузиазмом рассказывала эту историю Сомерсету, улыбаясь и грустя одновременно. Они пили горячий зеленый чай, за окном накрапывал дождь, и маленькие капли медленно стекали по стеклу. Соседка смотрела на серое небо и, отхлебывая из чашки, по-старчески вздыхала.
– Когда «Диалектика» вышла в свет, он пришел ко мне и сказал, что это последняя книга, труд всей его жизни, и что он никогда не напишет лучше. Мне кажется, что тогда он и перестал писать…
– Даррелл не был наркоманом? – спросил Сомерсет.
– Что вы?! Конечно же, нет! Он пил только успокаивающие и снотворное, часто жаловался на то, что плохо спит, снятся кошмары – ну, с кем не бывает. А наркотики – упаси Боже! – старушка перекрестилась – верующая.
Детектив улыбнулся, услышав упоминания о Господе, и тоже невольно посмотрел вверх.
– Я нашел это у него в сейфе, – он достал из кармана книгу и положил ее на стол. Собеседница осторожна взяла ее в руки, прочитала название и свела брови, с удивлением уставившись на Сомерсета. – Как вы думаете, зачем он ее хранил?
– Может, он хотел держать своих врагов поближе?! Только для чего? – серьезно произнесла она.
– Вы говорите, пчелы были его смертельным страхом, а он никак не пытался избавиться от него? Походить к психологу, к примеру, или книжки характерные почитать?
Старушка помотала головой:
– У Даррелла было очень много знакомых психологов и психиатров. Вряд ли он ходил к ним на приемы – трудно открывать правду человеку, которого ты хорошо знаешь. Тем более, это повлияло бы на его репутацию. Представляете, человек, который пишет о разуме, о людских иллюзиях и противоречиях, ходит к психологу, чтобы побороть страх перед пчелами. Это же смешно! – воскликнула она, и они оба замолчали.
Насколько была реальной болезнь Даррелла Грэя? Зачем он поднялся на крышу пятидесятиэтажного небоскреба и прыгнул с него? Что побудило его сделать это? И с кем он там разговаривал? Это Сомерсету еще предстояло выяснить…
Он поблагодарил старушку за чай и попросил проводить его до двери…

* * *

– Прелюбопытное зрелище, детектив, – проговорил сержант, ведя Сомерсета по лабиринту темных коридоров. Прошло четыре вечера с тех пор, как Даррелл Грэй покончил с собой. Все это время Сомерсет читал его последнюю книгу, в которой находил только вопросы и непонятные слова, смысл которых ему был неизвестен.
Они шли уже около семи минут – в этих трущобах легко можно было заблудиться.
Они завернули за угол и увидели одного пьяного паренька, которого рвало прямо на грязный паркет. Парень лежал в своей блевотине и не обращал на них никакого внимания. Детектив и молодой сержант осторожно переступили через него, чтобы не испачкаться, и двинулись дальше.
– Трудно тут будет проводить опрос населения, – ухмыльнулся Сомерсет. – Сплошная пьянь. Знаешь, я ведь жил когда-то в соседнем районе, и видел такое каждый день. Готов поспорить, половина из тех, кто здесь живет, ходит под себя.
– Почему? – изумился сержант.
– Потому что все они живые трупы, – Сомерсет сглотнул комок, подступивший к горлу.
Сомерсет всегда начинал злиться, когда кто-то усердно рылся в его воспоминаниях. С тех пор, как Сэм, самый близкий ему человек, скончался от шизофрении, прошло всего ничего, а Сомерсету его сильно не хватало. Только с ним он мог поговорить на темы, будоражащие его, только ему мог излить всю свою душу – а теперь его не стало, и в небольшой частичке души детектива образовалась пустота, которую он чуть ли не каждый вечер пытался залить виски.
– Вот он, – радостно сказал сержант и отошел в сторону, уступив дорогу Сомерсету.
– Что за чертовщина? – прошептал детектив, осторожно ступая по битому стеклу, усыпавшему весь пол комнатушки, больше смахивающей на кладовку. В центре комнаты висел труп чернокожего мужчины, через шею была перекинута жесткая веревка, которая крепилась на загнутом дюбеле, торчащем из потолка. Сомерсет медленно обошел вокруг тела и с посмотрел на сержанта. – Кто убрал стул?
– Какой еще стул? – не понял тут.
– Ну, не залетел же он туда, – прикрикнул Сомерсет. – А чтобы повеситься, ему нужно было сначала залезть на стул. Но ничего похожего на стул, как видишь, тут нет.
Сержант почесал затылок, соображая, куда мог подеваться стул.
– Кто обнаружил труп? – прохрипел детектив, прикуривая сигарету.
– Сосед, – промямлил он. – Позвать его?
Сомерсет кивнул. Сержант исчез и через минуту он вернулся уже со стариком, от которого за несколько футов несло перегаром. Трясущиеся руки, усы, пожелтевшие от никотина, трехнедельная щетина, грязный халат – сразу было видно, алкоголик со стажем.
– Джеймс Нил, – тихо произнес он, протянув Сомерсету руку.
– Детектив Сомерсет, – сказал он, с некой угрозой посмотрев старику прямо в глаза. – Когда вы обнаружили труп?
– Сегодня вечером проснулся с похмелья, башка гудит, хоть отрывай. Ну, я думаю, дай загляну к соседу, может, у него есть чем похмелиться. Постучал раз – не открывает, постучал второй – не открывает, ну, думаю, дома нет. А потом смотрю – дверь-то открыта. Ну, я и вошел, а тут такое, – протянул Джеймс, указав рукой на чернокожего. – И тут же вам позвонил.
– Как его звали? – произнес Сомерсет, не отрывая взгляда от старика.
– А я откуда знаю!? – усмехнулся тот.
Копы переглянулись.
– Вы не знаете, как звали вашего соседа? – спросил сержант.
Джеймс обернулся, посмотрев на него:
– Ну, соседа Долларом звали, а как этого – не знаю. Я его вообще первый раз вижу!
– Ни хрена не понимаю! – воскликнул детектив, затушив об стену сигарету. – Вы хотите сказать, что это не ваш сосед?
Сомерсет отошел в сторону, чтобы старик получше смог разглядеть лицо самоубийцы. Но тот лишь помотал головой.
– А где ваш сосед?
– Я же ему не отец, чтоб он передо мной отчитывался – ушел, наверное, куда-то. Да и вообще его давно не было видно.
В этот момент подошли еще несколько человек и, остановившись у порога, кивком поздоровались с детективом. Сомерсет оглянулся, чтобы в последний раз посмотреть на повешенного, и хрипло произнес:
– Мутно у вас как-то, – он похлопал по плечу старика и пошел вон из комнаты. – Парни, осмотрите все тут, если найдете что интересное, сообщайте – я буду на улице.
– А с этим что делать? – сержант кивнул на Джеймса Нила.
– А его в участок для дачи показаний. Пусть расскажет все поподробней, что да как. Сержант, а вы идете со мной, – с этими словами Сомерсет покинул место преступления, а за ним, как верная собака, поплелся утомившийся за вечер сержант.

– Тебе нужно будет сейчас позвонить в управление, сказать, чтоб приехали эксперты, – говорил Сомерсет, быстро шагая по коридорам, тянувшимся через все здание.
– Я им еще полчаса назад позвонил – должны уже были подъехать, – отчитался сержант.
– Что думаешь по поводу этого? – Сомерсет с улыбкой посмотрел на него, достал из кармана ручку и блокнот и начал что-то записывать.
– Обычное самоубийство, – медленно сказал сержант, придав своим словам определенной весомости. Еще бы: сам детектив спрашивает у него, что он об этом думает – такая честь.
Сомерсет ничего не ответил. Это уже второе «обычное самоубийство» за последнее время. Очень странно: если это все-таки был суицид, то где, как правильно заметил детектив, стул? Или чернокожий умел летать!? На нем была толстая золотая цепь, одежда от Шон Джона, часы Ролекс – зачем было себя убивать, тем более там, где его могли не найти, если бы не этот дряхлый старик? Что-то тут было не то – и Сомерсет это знал…

* * *

Тот же темный кабинет с тусклой лампой и одиноким столом посередине. Тот же затхлый запах табака, за долгие годы впитавшийся в ветхие стены. Те же папки с архивами, пылящиеся на полках. Все тот же старый добрый Хэнк, который сейчас курил очередную сигарету и быстро моргал глазами – наверное, хотел спать.
– Парень забыл смазать шею – хреново ему пришлось, – протянул Хэнк. – В крови обнаружены наркотики, галлюциногены. На сто процентов уверен, что он употреблял кокаин.
– Почему? – Сомерсет тоже курил, листая досье на чернокожего парня, Фрэда Стоуна, сидевшего за распространение наркотиков и участие в потасовках.
– Ноздри им хорошенько припудрены. Видимо, под кайфом и решил покончить с собой – совесть проснулась, – Хэнк улыбнулся.
– У таких людей совесть не просыпается – ее вообще нет, – отрезал детектив.
Немного помолчав, Хэнк продолжил:
– Еще по всему телу было множество пчелиных укусов, будто он побывал на пасеке.
– Пчелиных укусов? – Сомерсет горящими глазами посмотрел на него. По телу пробежала легкая дрожь. И правда – какие на хрен пчелы в конце осени!?
– Ну, да. А что? – спокойно ответил Хэнк, не ожидав такой реакции от собеседника.
– Ты можешь показать мне Даррелла?
– Проследуйте за мной, детектив, – вновь улыбнулся Хэнк, и они проследовали в соседнюю комнату.
Доктор включил свет, подошел к морозильной камере и выдвинул ящик под номером сорок семь. На ложе находился покойный Даррелл Грэй, накрытый белой простыней.
– Прошу вас, – произнес Хэнк и уступил место Сомерсету.
Детектив одним движением руки смахнул покрывало.
– Черт возьми, почему ты мне про это не сказал? – ужаснулся Сомерсет.
– Про что? – Хэнк бросил взгляд на тело – оно было в пчелиных укусах. Доктор аж открыл рот от удивления, из-за чего сигарета упала на холодный кафель, разбросав искры в разные стороны. – Клянусь Господом-Богом, раньше этого не было, – медленно произнес Хэнк, подходя ближе.
– Твою мать, – протянул Сомерсет, глядя на Грэя. – Эти смерти, несомненно, взаимосвязаны.
– Господи, откуда это взялось? – Хэнк не понимал, что происходит. – Сомерсет, что все это значит?
– Если бы я знал, Хэнк. Если бы я знал…

* * *

Дождь уже перестал, и тучи унесло ветром. Крыши небоскребов Нью-Йорка освещала полная Луна. Много лет назад маленький Сомерсет смотрел в подзорную трубу и разглядывал ее лицо, сравнивая его с материнским. Вот глаза, вот нос и рот, а вот и маленькие ямочки на щеках – сейчас же всего этого не было. Просто Луна и ее простенький горный рельеф – никакой романтики…
Уставший, он сел в кресло у окна с видом на Статую Свободы, гордо возвышавшуюся над океаном, выключил свет и закурил. Лунный свет заглядывал в комнату, создавая странные тени на стенах, но Сомерсет не обращал на них никакого внимания. Он потягивал бутылочку пива и курил, изредка нарушая блаженную тишину хриплым покашливанием.
Отчетливо было слышно, как на кухне из крана капает вода, как секундная стрелка уносит нас в будущее, как трутся об асфальт шины ночных гонщиков. Куда-то пропала суета, от которой ему не было покоя ни днем, ни ночью. Исчезли терзающие душу воспоминания о Сэме, о бывшем напарнике, о Зверях, которым он противостоял на протяжении всей его жизни. Только пиво и сигареты, и никакого намека на сон… или он уже спал…
– Странно, правда? – тихо произнес мужской голос. – Всю жизнь ищешь кого-то, что-то ждешь, а потом раз – и ты сходишь с ума, увязаешь в противоречиях собственных мыслей.
– Джонни, это ты? – прошептал Сомерсет, так же невозмущенно продолжая втягивать в себя табачный дым.
– А ты кого ожидал? – усмехнулся он. – Я давно уже хотел с тобой поболтать, да все не было никак подходящего случая. Глупо получилось, правда: ты меня убил, а я тут как тут, сижу рядом с тобой и несу всякую чушь.
– Так было нужно, Джонни, – серьезно проговорил Сомерсет.
– Ладно, старина. Что было, то было – я на тебя зла не держу! Все это в прошлом, а жить нужно сегодняшним днем, строя планы на светлое будущее, ведь так говорил Сэм? – Сомерсет видел его очертания, контуры тела, но на самого Джонни свет не попадал, и он оставался в тени.
– Так говорил ты, – отрезал он.
– Помнишь, а я думал, что ты уже забыл. Наверное, скучаешь по нему? Конечно, скучаешь – о чем тут говорить!? Я бы тоже не отказался пропустить с ним кружечку пива. Но, видимо, сделать этого никогда не удастся – Сэм сейчас в какой-то другой реальности, отличной от нашей. Его душа, освободившись от земной оболочки, перешла на следующий уровень, впрочем как и все человеческие души.
– А твоя? – Сомерсет открыл четвертую бутылку за вечер и прикурил очередную сигарету.
– А что моя? Моя душа вовеки будет гореть в огне, – Джонни захохотал. – Я же один из них, этих ваших Зверей, или как вы их называете? А наши души скитаются по Вселенным в поисках чего-то нового, неизведанного – ну, а у меня пока отпуск, – Джонни глубоко вздохнул. – Как приятно снова почувствовать запах тлеющей сигареты – превосходно! Жаль, что я не могу к тебе присоединиться, старина, ведь, по идее, меня в этом мире уже не существует…
– Джонни, ты был полицейским, служителем закона, ты должен был защищать права граждан и сохранять порядок. А что ты делал вместо этого? Ты убивал невинных, – с болью в голосе произнес детектив, и одна слеза медленно стекла по щеке.
– Вот этим-то мы и отличаемся, старина. Мы знаем, что происходит после смерти, что тех, кто умирает в муках, ждет спасение и умиротворение. А что знаете вы, люди? Только то, что Господь всех покарает, – съехидничал Джон.
Они минуту помолчали.
– Чем сейчас занимаешься? – серьезно спросил он Сомерсета.
– Ты будто не знаешь!? – отрезал детектив.
– Конечно, знаю. Я знаю больше, чем ты думаешь. Тебе, наверное, тяжело делать все в одиночку. Хорошо, когда был старина Джонни, не так ли? Он и сходит на место преступления, он и расспросит все у соседей, поговорит с очевидцами, он и на след убийцы выйдет, пока некто его напарник ведет милую беседу со своим приятелем-шизофреником. А в самый ответственный момент, когда тот самый некто узнает, что Джонни нашел убийцу, скажет ему: «Это слишком опасно», – пойдет к преступнику домой, арестует его, и на следующий день в газете напишут, что детектив Сомерсет раскрыл очередное убийство, хотя он даже пальцем не пошевелил, чтобы, как ты говоришь, защищать права граждан и охранять порядок.
Сомерсет только усмехнулся.
– Теперь приходится копаться самому – жаль мне тебя, старина. Может, много лет назад, когда мы еще не работали вместе, ты и был хорошим детективом, но сейчас ты, увы, никто. Постарел ты, Сомерсет, сильно постарел – пора на пенсию. И мой тебе совет – брось ты это дело, а то накличешь с ним большой беды. Я это вижу – поверь мне.
– Я не нуждаюсь в твоих советах, Джонни. А смерть давно ходит за мной по пятам, и не раз я смотрел ей прямо в глаза и улыбался, – чуть повысив тон, произнес он. Джонни чувствовал, что детектив начинает злиться, и ему это нравилось.
– Смотри, чтобы она тебе не улыбнулась – а она это умеет. Хотя, поступай как хочешь – ты, как и твой чокнутый папаша, кончишь в неизвестности, это я тебе гарантирую.
– Заткнись, – закричал Сомерсет, бросив бутылку в сторону, где сидел Джонни. Она вдребезги разбилась о стену, и осколки стекла замерли в воздухе, как в замедленной съемке.
– Ты – глупец, старина, и ничего с этим не поделаешь, – громко рассмеялся Джонни.
Сомерсет открыл глаза – в комнате, кроме него, никого не было. Яркое солнце уже появилось на горизонте, ослепляя детектива своим утренним светом. Исчезла ночная тишина, а вместе с ней исчез и Джонни, который только что, казалось, сидел здесь и разговаривал с хозяином квартиры.
Сомерсет бросил взгляд на пол, где должны были остаться осколки, но вместо них там, как ни в чем не бывало, стояла пустая бутылка, будто никто и не разбивал ее.
– Приснится же такое, – промямлил Сомерсет, вставая с кресла. Он повернулся к окну и посмотрел на Статую Свободы – странно, но детективу показалось, что она ему подмигнула…

* * *

– А его соседа зовут Брайан Док, тоже отсидел в свое время за мошенничество. Правда, сидел недолго – амнистия вышла, ну пацана и отпустили. Он уже объявлен в розыск. Убийством попахивает, я бы даже сказал, воняет, – чернокожий следователь черкнул что-то в своей записной книжке и многозначительно посмотрел на Сомерсета, который сидел напротив него.
– А что с Нилом сделали? – он запустил метроном, и тот начал тихонько постукивать.
– А что с него взять!? Продержали ночь в изоляторе и отпустили! Сомерсет, чего призадумался? Убийство ведь, и виновник торжества известен – стоит только поймать его и все. И чем скорее, тем лучше, а то ведь загасится где-нибудь, и концы в воду.
– Мне кажется, что это не убийство, – произнес Сомерсет.
– А что тогда? Суицид? – Гордон с умным видом уставился на детектива, пристально наблюдающего за метрономом.
– И не суицид – что-то между. Трудно объяснить, но профессиональное чуть подсказывает, что этот самый Брайан Док ни в чем не виноват – просто парень мог испугаться, увидев у себя дома труп черного мужчины, да и свалил от греха подальше. Вот и все.
– Тогда почему к нам не придет и не расскажет все, как было? И если этот придурок хотел повеситься, какого черта он поплелся туда? Ну и удавился бы у себя – кто мешал-то. Еще шею не намылил – герой Достоевского, мать его.
Сомерсет улыбнулся, понимая о каком произведении говорит его шеф.
– Гордон, тебе ли не знать наших методов!? И парень это прекрасно понимает: увидел труп, понял, что подозрение в первую очередь падет на него, и быстренько исчез. Готов поспорить, что он далеко не ангел, и наверняка, в чем-нибудь замешан – а тут еще повесят убийство. Запаниковал, вот и все.
– Ладно, – протянул он. – Личность убитого установили – из родственников только сестра, и то хрен знает, где ее искать. А что там с Грэем? Выяснил, с кем он там языком чесал?
Сомерсет помотал головой.
– Ну, понятно. Парни несколько раз просмотрели видео с камер наблюдения: никто, кроме Грэя, наверх не поднимался. О каком убийстве тут может идти речь?
– Гордон, а помнишь девяносто восьмой?
– Ну, – он с нескрываемым интересом посмотрел на Сомерсета.
– Людей убивали собственные страхи под действием какого-то галлюциногенного наркотика – может, это то же самое?
– Но ведь торговца тогда так и не нашли… – произнес Гордон, сморщив лоб и нахмурив брови, припоминая давнее дело.
– Может, это он и есть!?
Шеф пожал плечами и откинулся на спинку кресла, разведя руки в стороны.
– Сомерсет, а чего боишься ты?
– Наркоманов, а что? – смутился детектив.
Гордон позвал его рукой и, чуть наклонившись, тихо прошептал:
– А я боюсь пауков… Но как могут два абсолютно неизвестных человека, известный философ и уличный говнюк, покончить с жизнью из-за одного и того же страха – из-за пчел. Почему пчелы, Сомерсет? Где связь? – с этими словами он прикурил сигарету.
Детектив улыбнулся. Гордон выпустил большой клуб дыма изо рта, и в тот же момент в кабинете зазвонил телефон. Гордон и Сомерсет переглянулись. Шеф осторожно снял трубку и медленно поднес ее к уху.
– Слушаю, – произнес он. – Понял. Говори, я записываю, – он что-то черкнул на листке и подмигнул Сомерсету. – Сейчас будем, жди…
Гордон затушил сигарету, встал с кресла, накинул на плечи плащ и двинулся к двери:
– Очередное самоубийство неподалеку от Гарлема. Поехали, детектив, посмотрим, что на этот раз.
Сомерсет вскочил со стула и пошел за ним, про себя проклиная тот день, когда он стал полицейским…

* * *

Сомерсет и Гордон подъехали к семиэтажному облупившемуся зданию, одиноко стоявшему среди высоких деревьев. Местечко не из приятных: мало, кто захочет жить рядом с Гарлемом – только бедняки, которым больше некуда деваться. Кое-где были выбиты стекла, штукатурка давно уже отвалилась, оставив голые неприкрытые кирпичи. Крыша лет десять как стала протекать – но правительству не было до этого дела.
Перед входом их встретили двое полицейских и повели к месту преступления.
– Интересно, как здесь можно жить? – спросил Гордон, поднимаясь по лестнице, которая, казалось, могла обрушиться в любой момент. Стены и потолки пожелтели от сырости и дождей, позабыв, что такое известка. В воздухе стояли затхлые запахи мочи и сигарет, в некоторых местах лежали засохшие человеческие фекалии. – Неужели нельзя снести к чертям этот дом и построить новый?
– А кому это надо, Гордон? – Сомерсет осторожно переставлял ноги, смотря куда наступает, чтобы ненароком не вляпаться.
– Чертова бюрократия, – он начинал злиться. – Так сложно отремонтировать что ли? Сомерсет, вот скажи: были бы лучше условия для жизни у людей, и убийств было бы меньше вместе с суицидами, мать их. Я прав? – Гордон оглянулся на него.
– Конечно, прав! – подтвердил детектив.
– Вот только почему наши чиновники этого не понимают? Или не хотят понимать? Или понимают, но не хотят деньги впустую тратить – один хрен отсюда все скоро съедут, и одним заброшенным зданием в Нью-Йорке станет больше.
Сомерсет ухмыльнулся, вспомнив Сэма, который все время говорил про забытых брошенных людей, на которых все наплевали. Но он, в отличие от Гордона, говорил про них постоянно, а Гордон – так, для заполнения тишины.
Они поднялись на шестой этаж и вошли в открытую дверь, которая и закрыться-то как следует не могла: косяки были снесены – видимо, в процессе бурных дебатов. Стены в квартире мало чем отличались от стен подъезда – только кое-где виднелись остатки обоев, и не было неприличных надписей.
Они прошли в уборную… и замерли на пороге от увиденного…
– Вот черт! – прохрипел Гордон, медленно приближаясь к окровавленной девушке, лежавшей голой в ванной с перерезанными венами. Взгляд ее был устремлен в сторону тусклой лампочки, освещавшей эту комнату. Рыжие волосы аккуратно собраны в пучок. Казалось, грудь ее чуть вздымалась вверх и медленно опускалась, но это была иллюзия. Девушка умерла около четырех часов назад…
– Такая красивая, – Сомерсет перекрестился, что было ему несвойственно. Последний раз он вспоминал Господа, когда умер Сэм. – Отчего наступила смерть?
– От потери крови, детектив, – в комнату вошел доктор в белом халате и, поздоровавшись со всеми за руку, продолжил. – Соседи говорят, девочка последние месяцы часто жаловалась на боли в животе.
– Была беременна? – прищурился Гордон.
– Кто ее знает? – вздохнул врач. – Обычный суицид, намучилась она сильно – проще было бы пулю в лоб пустить. Или в петлю на худой конец, но резать вены – это уже близко к шизофрении.
– К шизофрении? – Сомерсет снова вспомнил про Сэма – момент, когда тот пришел к нему, узнав о своей болезни…

– Сом, где бы взять лекарство от всех болезней? – сказал Сэм, улыбаясь.
Сомерсет отложил бумаги в сторону, снял очки и исподлобья ласково взглянул на него.
– Где же та заветная панацея, которая мне так необходима? Алхимики прожигали свое время, их жизни прожиты впустую, – с этими словами Сэм грохнулся в кресло и закрыл глаза, пытаясь представить место, где можно существовать, не боясь смерти.
– Чего это тебя на философию потянуло, Сэм? – спросил Сомерсет, закуривая. Синий дым, приближаясь к настольной лампе, становился светлее и гораздо приятней, чем казался прежде. Тусклый свет творит чудеса – ведь именно из-за этих неописуемых клубов Сомерсет и начал курить…
– Сом, скажи мне: я шизофреник?
Сомерсет громко рассмеялся:
– С чего это вдруг ты должен быть шизофреником? – сказал он, еле сдерживая кашель.
– А вот доктор Гофман считает, что я шизофреник. Он собирается меня госпитализировать, – улыбаясь, произнес Сэм.
– В смысле, положить тебя в психушку? – насторожился он.
Сэм открыл глаза, по-доброму посмотрел на детектива и, чуть кивнув, тихо произнес:
– Диалектика…
Позже Сэма положили в больницу и он превратился в настоящего душевнобольного. Спустя несколько месяцев умер, как констатировали врачи, от шизофрении…
Последнее время Сэм постоянно говорил ему про дельфинов, но Сомерсет не обращал на это никакого внимания. А следовало бы…

– Сомерсет, – Гордон похлопал его по плечу, детектив вздрогнул, резко обернулся и с неким страхом посмотрел на шефа. – Позвонили из управления, они нашли Брайана Дока на вокзале, он собирался свалить из Нью-Йорка. Уже покупал билет до Далласа – вот тут его наши и повязали.
– И где он сейчас?
– Ждет нас в камере, так что поехали – тут и так все понятно! – Гордон пошел прочь из ванной, и за ним проследовал Сомерсет.
Что-то потихоньку начинало проясняться…

* * *

– Зачем ты убил его? – заорал Джерри, собираясь ударить трясущегося Дока, который инстинктивно прикрыл голову руками в ожидании очередной порции боли. В этот момент открылась дверь, в кабинет вошли детективы.
– Ты его бил? – прошептал Гордон так, чтобы Док ничего не услышал.
Джерри неуверенно кивнул, на что детектив скорчил кислую гримасу и покачал головой.
– Ты можешь идти, Джерри. Завтра я жду тебя у себя в кабинете, – пригрозил Гордон, и Джерри, попрощавшись, удалился.
Сомерсет сел напротив подозреваемого, закурил и молча уставился на него. Гордон остался у входа наблюдать за всем этим.
– В твоем случае чистосердечное признание лучше всего, Брайан, так что давай не будем попусту тратить время, а сразу решим проблему. Ты расскажешь все, как было, распишешься и лет десять проведешь за решеткой. А мы в свою очередь будем раскрывать новые преступления и сажать таких же засранцев, как ты, – Сомерсет выпустил изо рта струю дыма прямо в лицо Брайана.
– Я его не убивал. Я ничего не делал. Это все он. Он сам, – замотал головой Брайан Док; руки дрожали, губы тряслись.
– А кто тогда? – беспристрастно спросил Сомерсет, глядя ему в глаза.
– Я же говорю, он сам. Он сам пришел. Я его вообще не знаю. Он пришел. Руками махать стал. Я ему – успокойся. А он кричать. А я…
– Ты для начала успокойся сам, – произнес Сомерсет, протягивая ему сигарету. Брайан закурил и начал понемногу приходить в себя. – Расскажи нам все поподробней: когда он пришел, что делал, чего хотел. Мы ведь не знаем ничего, Брайан. В наших интересах посадить тебя, потому как он был повешен в твоей квартире!.. Но ведь ты невиновен, правильно?
Брайан судорожно кивнул.
– Ну, вот… Тогда расскажи нам все по порядку, а мы с детективом послушаем, правда? – Сомерсет оглянулся на Гордона, тот подмигнул ему и ухмыльнулся.
– Сейчас. Сейчас я все вам расскажу, – пробормотал Док, крепко затягиваясь.
– Да ты не торопись, Брайан. У нас время есть, – с хитринкой сказал Сомерсет и откинулся на спинку стула.
Потушив в пепельнице сигарету, Брайан произнес, уже медленнее и с расстановкой:
– Этот придурок пришел ко мне ближе к вечеру. Он ворвался без стука и быстро захлопнул за собой дверь, крича, что за ним гонятся пчелы.
– Пчелы? – изумился Гордон.
– Да, именно пчелы, хотя никаких на хрен пчел не было. Он отмахивался о них и просил, чтоб они его пощадили. Я подошел к нему, хотел похлопать его по спине, мол парень, тут нет никого, но он отпрянул от меня, – Брайан сглотнул, и на глаза его навернулись слезы.
Сомерсет придвинулся ближе и облокотился на стол, внимательно слушая Дока.
– Он посмотрел на меня – это были безумные глаза, глаза сумасшедшего, у него башню снесло, клянусь. Я еще никогда не видел столько… злости… или… ну, я не знаю… обреченности что ли. Поначалу я подумал, что он просто обожрался каких-нибудь таблеток, вот его и прет. Но я видел наркоманов, поверьте, – он тяжело дышал, все быстрее и быстрее, словно видел сейчас все то, что происходило с ним в тот вечер. – Это что-то другое, мне стало по-настоящему страшно! Я никого так в жизни не боялся, как его. А эти глаза…
– Что потом-то? – нетерпеливо произнес Гордон. Брайан взглянул на него и продолжил:
– А потом он начал повторять одно и то же имя – Гофман, Гофман, Гофман…
– Гофман? – перебил Гордон. – Писатель что ли?
Сомерсет обернулся и покачал головой:
– Мне кажется, я знаю, о ком идет речь, – Брайан и Гордон уставились на Сомерсета, который начал понимать, что здесь происходит. – Доктор Гофман – директор психиатрической клиники, Клетки, как ее называют постояльцы.
– Это тот самый, который убил Сэма, как ты говоришь? – Гордон нахмурил брови и почесал подбородок.
– Тот самый, – протянул Сомерсет. – Доктор Гофман, мать его…
– А причем тут пчелы? – спросил он.
– Хрен его знает, – Сомерсет пожал плечами. Брайан молча переводил взгляд с одного на другого, пытаясь уловить смысл их диалога, но у него это плохо получалось.
– Ладно, – детектив махнул рукой. – Что было дальше?
– А дальше я побежал звать на помощь, но потом понял, что оставил мобильник в квартире. Когда вернулся, он уже висел…
– Стул был? – спросил Сомерсет. Док непонимающе посмотрел на него. – Ну, стул под ним был – он же должен был как-то залезть туда!
– Не обратил внимания, – произнес Брайан. – Ну, наверное, был – не залетел же он.
– А вот когда пришли мы, его уже не было.
В кабинет вошел сержант, что-то шепнул на ухо Гордону и тут же исчез. Сомерсет бросил взгляд в сторону детектива и пожал плечами.
– Хочешь посмеяться, Сомерсет?
– Что-то не до смеха…
– Наши узнали, куда звонила девчонка последнее время. Свыше двадцати звонков были сделаны в психиатрическую больницу доктора Гофмана. Ну, что едем?
– Гордон, давай лучше я один съезжу. У нас с ним старые счеты, – произнес Сомерсет.
– Только без глупостей, – бросил он вслед детективу, быстро удаляющемуся по коридору.
– Постараюсь…

* * *

Сомерсет знал, что Гофман давно уже живет в клинике, и даже в телефонной книге его адресом было именно это место. Он был энтузиастом и изобретателем – любил свое дело. Судьба их свела еще в восьмидесятых, когда Гофман отсидел два года за хранение и распространение наркотиков – Сомерсет искал убийцу, а поймал наркодилера. Поговаривали, что он пичкал ими своих пациентов, но доказать не смогли.
Молодая медсестра проводила Сомерсета в приемную и попросила его подождать. Через пять минут она вернулась и сказала проследовать за ней. Они поднялись на последний этаж, прошли по тускло-освещенному коридору и остановились перед дверью, на которой висела вывеска: «Доктор Р. Гофман».
– Проходите, – прошептала девушка и пошла прочь.
Сомерсет повернул ручку, открыл дверь и ступил в темную комнату.
– Доброй ночи, детектив, – ласково произнес человек, сидящий в кресле за столиком. Маленькая полоска света, проникнувшая из коридора, позволяла Сомерсету разглядеть в нем старого знакомого.
– И вам того же, мистер Гофман, – отреагировал Сомерсет, осторожно шагая по кабинету. – Если вас не затруднит, не могли бы вы включить свет?
– Что значит свет в нашей жизни, детектив? Разве ночь не для того, чтобы избавить человека хоть на какой-то отрезок времени от этого убийственного потока электромагнитных волн. Или вам нужен свет, чтобы лучше воспринимать то, что я говорю – но ведь для этого есть слух. Или вам необходимо видеть меня, детектив? Вот только встает законный вопрос: для чего? Вы, видимо, меня в чем-то подозреваете – вы ведь ворвались в мою обитель ночью не для того, чтоб поболтать, верно?
Сомерсет усмехнулся:
– А вы, Роберт, не изменились, – он сел на софу; дверь осталась открытой.
– А вы, Сомерсет, постарели. И голос стал хриплее что ли. Я понимаю, рак легких – тяжелая болезнь. Увы, неизлечима… Но мы ищем средство, чтобы побороть эту напасть, ищем, детектив. Так что не волнуйтесь: возможно через несколько лет врачи придумают лекарство и ваша жизнь будет спасена – еще не все потеряно.
– А откуда вы знаете про рак, Роберт? – Сомерсет сильно удивился, ведь он говорил об этом только Сэму.
– Детектив, вы даже не представляете, на что способен человеческий разум! – с пафосом произнес Гофманом, отхлебнув из чашки кофе – последнее время он с ней не расставался. – Называйте это как угодно: интуиция, догадка, профессиональное чутье. Третий вариант вам подходит больше, детектив, я прав? Кстати, забыл предложить вам бодрящий черный напиток с экстрактом прополиса – немного притупляет чувства, но зато полностью отбивает тягу ко сну. Я, видите ли, мало сплю – все отнимает работа!
Сомерсет бросил взгляд на журнальный столик – там аккуратно стояла чашечка с кофе, а рядом лежала небольшая книга. Сомерсет пригляделся, но никак не мог разобрать название. Видя это, доктор спокойно произнес:
– «Пчелы». Подобное издание вы могли видеть у Даррелла Грэя, кстати это я ему подарил. Вы почитайте, очень интересно! Правда, многое из написанного еще не подтверждено медициной, но вещь дельная, поверьте мне. Я встречался с автором – умный человек, должен вам сказать, амбициозный. Пытался уговорить меня на основе пчелиного яда создать препарат, раскрывающий большие способности человеческого мозга. Я поначалу смеялся, твердил, что это невозможно, но потом согласился. Пока безуспешно, но мы работаем.
– Это вы убили их? – спросил Сомерсет, пробуя кофе.
Гофман рассмеялся:
– Детектив, меня поражает ваша прямота! Были бы все такие простые как вы, ей богу. Пришли к преступнику: «Скажите честно, вы убили семерых человек?». А вам отвечают: «Каюсь, каюсь, детектив. Я убил», – смех доктора эхом разнесся по коридору с голыми стенами, словно в фильме ужасов. – Вам нравится напиток?
– Неплохо, – произнес Сомерсет. – А их было семь?
– О да. Всего лишь семь, но число жертв растет, детектив. Уверяю вас, скоро их будет больше, гораздо больше. Ничего не поделаешь – таков побочный эффект. Когда я первый раз узнал о летальном исходе одного моего пациента, которому я вколол это средство, я сам был немного шокирован. Но последующие случаи подтвердили незавершенность препарата, и мы продолжили работу. Когда-нибудь мы найдем правильную формулу, и мир изменится. Как говорит Кинг, «мир сдвинется с места».
– Вы найдете эликсир бессмертия, доктор? – спросил Сомерсет, внимательно вслушиваясь в каждое слово этого человека, если его можно так назвать.
– Детектив, вы меня просто поражаете своей догадливостью, – усмехнулся Гофман. – Логика – великая сила. Кстати, советую вам почитать «Науку логики» Гегеля, хотя вам это уже не удастся.
– Почему?
– Не могу же я вот так просто вскрыть свои карты, и проиграть партию – мне нужно подстраховаться. Или вы меня за дурака держите?
– Ах ты сволочь, – Сомерсет вскочил со стула, выхватил пистолет из наплечной кобуры и уже было направил ствол на Гофмана, но тут доктор громко и отчетливо произнес:
– Успокойтесь, детектив! Еще одно лишнее движение, и я вышибу вам мозги – вы у меня на мушке. 
Сомерсет замешкался.
– Медленно положите оружие на стол и сядьте на прежнее место. Детектив, вы же умный человек – не надо хитрить, тем самым вы сделаете только хуже.
Сомерсет стал медленно опускать кольт на журнальный столик, он посмотрел на Гофмана, но тот был в тени и трудно было понять, что он делает. Короткий звон от соприкосновения стекла и стали нарушил тишину и словно увеличился и продлился. Время почти остановилось для них обоих. Сомерсет бросил взгляд в сторону доктора, резко поднял руку и направил ствол на Гофмана.
Прозвучал глухой выстрел…
Сомерсет выронил пистолет и пошатнулся. Простояв на ногах еще пару секунд, он свалился на софу. Гофман встал с кресла и подошел к нему.
– Я вас предупреждал, детектив, – прошептал он – по интонации можно было понять, что он улыбался. – Теперь мне придется убраться из города, скрываться от полиции в трущобах, не появляться на улице – и все благодаря вашему геройству. А ведь я вас спас, детектив, спас от мучительной смерти. Очень сильнодействующий яд вкусили вы, отпив из чашки, в конвульсиях и страшных болях умерли бы вы сегодняшним утром. А так – вы покинете этот грешный мир… судя по месту поражения, примерно через час.
– Тварь, – прохрипел Сомерсет, прикрывая рану рукой. Кровь сочилась сквозь пальцы и не собиралась останавливаться. – Зачем ты убил их?
– Я убил их ради прогресса, детектив, ради всего человечества, – заорал он. – Но вам этого никогда не понять, потому что вы пустой профан, плюющий на величайшую силу науки и медицины. Кого я убил, детектив? – он лихорадочно рассмеялся. – Философа, свихнувшегося на старости лет? Негра, грабившего законопослушных граждан и торгующего наркотой? Или рыжую проститутку, продающую любовь каждому, кто готов заплатить? Это только те, кого вы знаете, детектив. А таких ублюдков полным полно, уж поверьте мне. Да, я убил их, избавив своим «злодеянием» мир от паразитов. Кому они нужны, детектив? Кому они могли принести пользу, ответьте мне? 
– Гнида, – простонал Сомерсет, корчась от боли.
– А я мог принести пользу всему человечеству, вы слышите, детектив – всему человечеству, – закричал он, акцентируя внимание на последних словах. – Эти люди войдут в историю, как когда-то люди, невинно убиенные ради главенствования некого идола, которому они поклонялись. Так погиб Иисус, так погибла Долли, так погиб Сэм – твой милый приятель-шизофреник. Все они были жертвами прогресса… Жаль, что ты не станешь одним из них, – с этими словами он подмигнул Сомерсету и выстрелил ему в сердце…

* * *

– А вы превосходный оратор, мистер Гофман. Я как раз пишу книгу об искусстве диалога, – человек, сидящий напротив доктора, поставил опустошенную чашку кофе на блюдце и закурил.
– Назовите ее «Диалектика» – прекрасное название, – улыбнулся Гофман, кивнув в подтверждение своих слов.
– Хорошо, я так и сделаю…


Comments

  •  
    MASHUR  27 May 2010 18:37 #
    Музыку не слушал, звука пока нет на компе, но пару рассказов прочитал, понравилось...
    Думаю талантливый человек талантлив во всём!

    Мир!
    •  
      Dako-ta Dies  27 May 2010 18:43 #
      спасибо)
      это большой труд - читать такие рассказы
  •  
    saiter  26 September 2010 21:57 #
    мне понравилось) КРУТО
    •  
      Dako-ta Dies  27 September 2010 12:57 #
      это не может не радовать) спасибо
Please, register (it is quick and easy!) or sign in, to leave comments and do much more fun stuff.