Ты есть - то чьто слушаешь! 
Music / сумасБродская.творецкая (Стихийная Музыка: Бродский etc))
NiteJointz kolybelnaya treskovogo mysa (Brodsky vs. The Deli)  PR 0,2 ▲      
Like
Download: MP3, 320 Kbit
Listens: 206
Downloads: 8
Bookmarks: 1
Styles: Acid Jazz, Jazz-Rap
Duration: 2:11
BPM: 110
Size: 5Mb
Recording: 20 September 2019
Publication: 20 September 2019 15:05
More
4UPAK(ABRAKADABRA) PRESENTS: 7-Й долгожданный (MD-релиз):

"NiteJointz Kolybelnaya treskovogo mysa (Brodsky vs. The Deli)"


Музыка^ The Deli

Стихи*** И.Бродский

Читает - М.Козаков

Обложка - ...

ТЕЗИСНО ПОТОМ А ПОКА




И кому интересно Анализ стихотворения и История создания. Так легче создать мнения сплелось ли с фоном повествование. Посмотрим-с:

"...Одной из самых важных вех в обретении нового голоса является стихотворение «Колыбельная Трескового мыса», датированное 1975 годом, опубликованное впервые в № 7 журнала «Континент» и вошедшее в сборник «Часть речи» [Бродский 1977][4].

То, что этот текст обозначает некоторый рубеж в творчестве поэта, отмечали и он сам, и его читатели. В интервью Дэвиду монтенегро Бродский отвечает на замечание своего собеседника о том, что в «Колыбельной Трескового мыса» «все кажется тяжелым, наркотическим, не имеющим сил проснуться» (монтенегро противопоставляет это стихотворение «Большой элегии Джону Донну»):

Мне даже нравится «Колыбельная Трескового мыса». Вы должны знать, что в переводе в ней на 93 строки больше, чем в оригинале. В оригинале это более сжато. Мне кажется также, что это более лирическое стихотворение, чем «Большая элегия». В «Большой элегии» действительно ощущается ясность духа. В ней с самого начала чувствуется восхождение. А вот «Колыбельную Трескового мыса» я писал не как стихотворение, имеющее начало и конец, а как некоторую лирическую последовательность. Это скорее партия фортепиано, чем ария. Я написал это стихотворение по случаю двухсотлетия [Соединенных Штатов], понимаете, подумал и я: почему бы мне не написать что-нибудь? Там есть один образ, где, как мне кажется, я нарисовал Звезды и Полосы [Бродский 2008: 275].

Другой поэт, Алексей Парщиков, в беседе с Валентиной Полухиной заметил: «Для меня существует два Бродских: Бродский до “Колыбельной Трескового мыса” и после. Я восторгаюсь, как он вдруг изменился. Он всегда был риторическим поэтом и, честно говоря, не очень меня волновал Начиная с “Колыбельной Трескового мыса” вдруг возник какой-то метафизический мир, непойманная модель, движение которой можно на что-то спроецировать, в частности, я ее спроецировал на себя с большим удовольствием» [Полухина 1997: 237—238].

Александр Генис говорит о кризисном времени в творчестве поэта: «КейпКод — декорация кризиса. Земную жизнь пройдя до половины, поэт оказался ни там, ни здесь. Новый Свет, как эволюция — его знакомую треску, вынуждает автора выйти на берег и встать на ноги» [Генис 2010].

«Лирическая последовательность», «непойманная модель» — представляется, что оба словосочетания описывают движение от отдельного законченного стихотворения к циклам, в которых варьируется несколько лейтмотивных тем, характерное для Бродского середины 1970-х. Таковы циклы «Часть речи», «В Англии», «мексиканский дивертисмент». Такова «Колыбельная Трескового мыса», в которой разнородные и разные по размеру части соединены общими мотивами — духоты, империи, рыбы, океана и т.д.

Но что еще более интересно, это то, как Бродскому удается монтировать разнородный и разновременной материал для того, чтобы составить единый и цельный текст, в котором соединяются русская и англоязычная поэтические традиции, фрагменты доотъездного творчества и новые впечатления, история Соединенных Штатов и личная история. Однако прежде чем приступить к разговору об особенностях стихотворения, необходимо кратко напомнить то, что о нем уже было сказано. Исследователи творчества Бродского несколько раз обращались к «Колыбельной Трескового мыса».

Валентина Полухина, отмечая мотив «сухости» в поэзии Бродского, пишет, что он является «отражением скудности духовной и интеллектуальной жизни» в Империи, при этом в «Колыбельной Трескового мыса» этот мотив звучит менее настойчиво, чем в «Post Aetatem Nostram» [Polukhina 1989: 199]. Империя является одной из центральных тем, которые рассматривает Полухина на посвященных интересующему нас стихотворению страницах цитируемой книги.

Джеральд Смит обращается к стихосложению и синтаксису в «Колыбельной» и, проведя скрупулезный стиховедческий анализ, приходит к выводу, что, «удаляя свой текст от общепринятых форм с их хорошо установленными семантическими ассоциациями, он [Бродский] сохраняет достаточное количество стандартных формантов, чтобы произведение осталось в рамках магистральной русской традиции строгой формы» [Смит 2002: 97][5].

«Колыбельная Трескового мыса», отмечает Дэвид Бетеа, это «своего рода словесная чашка Петри образов и фраз из Лоуэлла, в которой недавно прибывший [в США] поэт будет конструировать свое гибридное “я”» [Bethea 1994a: 120]. Также Бетеа пишет о связи Бродского с традицией «стихов побережья», накладывающейся на эхо мандельштамовской традиции: «“Колыбельная Трескового мыса” помещает взволнованный императив мандельштама “сохрани мою речь” в традицию великих американских стихов побережья, посвященных истокам, таких как “Драй Селвэджес” Т.С. Элиота или “Идея порядка в КиУэст” Стивенса» [Bethea 1994b: 50].

Адам Вайнер, в свою очередь, подчеркивает: «если стихи Лоуэлла действительно один из источников “Колыбельной”, то, прежде всего, это связано с его описаниями моря» [Weiner 1994: 49].

Для Дэвида Ригсби «Колыбельная» — это главным образом «попытка Бродского аккомодировать свою поэзию к американской — не только через использование “американских” деталей, но через внимание к тому, что Блум (1973) назвал “американским возвышенным”» [Rigsbee 1999: 101]. Однако текст Бродского предоставляет питательную среду не только для метафор и сравнений Роберта Лоуэлла, о котором будет сказано чуть позже.

В него входят многие основные приемы и образные схемы, наработанные в доотъездный период, — от фирменного хиазма, отработанного в «остановке в пустыне» (одиночество учит сути вещей, ибо суть их то же / одиночество), до отдельных образов, заимствованных из ранних стихотворений и набросков, равно как многочисленные отсылки к другим авторам.

На интертекстуальную природу стихотворения указывает уже его начало:

Восточный конец империи погружается в ночь. Цикады

умолкают в траве газонов. Классические цитаты

на фронтонах неразличимы. Шпиль с крестом безучастно

чернеет, словно бутылка, забытая на столе[6].

Из патрульной машины, лоснящейся на пустыре,

звякают клавиши Рэя Чарльза.

Здесь очевидна отсылка к известному пассажу о цитате из «Разговора о Данте» Мандельштама: «Цитата не есть выписка. Цитата есть цикада. Неумолкаемость ей свойственна» [Мандельштам 2010: 160]. Лев Лосев в своем комментарии отмечает отсылающую к «Разговору» рифму цитаты / цикады [Бродский 2011a: 622], но не говорит о том, что она поддержана полемическим умолкают (ср. Неумолкаемость), а главное — упоминанием клавиш. В предыдущем по отношению к процитированному отрывку абзаце Мандельштам говорит о конце четвертой песни «Ада»: «Я нахожу здесь чистую и беспримесную демонстрацию упоминательной клавиатуры Данта. Клавишная прогулка по всему кругозору античности» [Мандельштам 2010: 160]. Обращаясь к мандельштамовскому подтексту, Бродский как бы предупреждает читателя, что сейчас начнется «демонстрация упоминательной клавиатуры». Собственно, это и происходит. Классические цитаты становятся почти неразличимы не только на фронтонах прибрежного Провинстауна, города, в котором Бродский начинает писать стихотворение и черты которого узнаваемы в тексте, но и в 12 частях «Колыбельной». Однако некоторые из них все же доступны для внимательного взгляда.

В первой же части стихотворения появляется неожиданный для Бродского подтекст, вводящий тему неразличимости двух империй, о которых пойдет речь:

Птица, утратившая гнездо[7],

яйцо на пустой баскетбольной площадке кладет в кольцо.

Пахнет мятой и резедою.

Этот запах мяты и резеды, связанный с мотивом утраты гнезда, родины, соотносится с аналогичным образом из стихотворения поэта, о котором Бродский крайне редко упоминал, — Сергея Есенина. Ср.:

Русь моя, деревянная Русь!

Я один твой певец и глашатай.

Звериных стихов моих грусть

Я кормил резедой и мятой.

(«Хулиган» [Есенин 1960: 134])[8]

Почти неуловимое ольфакторное напоминание о стране, из которой Бродский уехал, оказывается лишь одним из аккордов на упоминательной клавиатуре.

Краб, выползающий из моря во второй строфе первой части, в контексте «юбилейного» стихотворения вызывает в памяти строки Гумилева из «открытия Америки»:

Дикий зверь бежит из пущей в пущи,

Краб ползет на берег при луне,

И блуждает ястреб в вышине.

[Гумилев 1998: 21][9]

В американских стихах Бродского краб и ястреб разошлись по двум разным текстам, но оба они — и «Колыбельная Трескового мыса», и «осенний крик ястреба» — связаны с осознанием новой идентичности, которую Бродский позднее будет неоднократно определять как «я — еврей, русский поэт, американский гражданин» [Лосев 2006: 33]. Есть в «Колыбельной» и отсылки к стихам поэтов, которых Бродский неизменно называл в числе лучших в XX веке. Лев Лосев, как и цитировавшийся

Выше Дэвид Бетеа, справедливо отмечает два раза повторяющуюся отсылку к стихотворению Мандельштама «Сохрани мою речь навсегда…» (Сохрани на холодные времена / эти слова; Сохрани эту речь) [Бродский 2011a: 627].

Центральная тема стихотворения — открытие Америки — занимала Бродского долгое время, наиболее ярко она отразилась даже не в «Колыбельной», а в стихах, написанных по-английски, — небольшой поэме для детей «Disco very»[10] и элегии памяти Роберта Лоуэлла («Elegy: For Robert Lowell»), опубликованной в октябре 1977 года в журнале «New Yorker». Я не буду подробно останавливаться здесь на этих текстах, тем более что об элегии достаточно сказано в уже упоминавшейся работе Вайнера [Weiner 1994].

«Географические» темы, относящиеся к ведомству любимой музы Бродского, Урании, занимают его на протяжении всего творчества. Можно отметить, что географическая метафора тела в первой части цикла (тело похоже на свернутую в рулон трехверстку / и на севере поднимают бровь) отсылает не толь ко к одной из самых знаменитых русских военно-топографических карт, но и к излюбленному образу Джона Донна — тела как карты или континента (наиболее подробное развитие можно найти в XVIII и XIX элегиях Донна, в обе их оно связано с эротикой, а в первой еще и с образом открытия Америки[11]).

Однако «Колыбельная» имеет не только географическое, но и историческое измерение. О том, что стихотворение написано «на случай», к двухсотлетию США, Бродский говорил неоднократно:

Стихотворение написано к 200-летию Соединенных Штатов. Мне захотелось отметить это замечательное событие, приятно было это делать. Стал бы писать такое сейчас? если б исполнялось 300 лет — то да.

Я вообще обожаю стихи на случай. Думаю, что мог бы довольно сильно процвести в отечестве, потому что там все время какие-то даты и годовщины. Здесь о них как-то не помнишь.

А посвящение А.Б. — это Андрюшке (Андрей Басманов — сын И.Б. И Марианны Басмановой. — П.В.).

Стихотворение я начал писать на Кейп Коде, а закончил здесь, на мортонстрит (улица, на которой с 1975 по 1993 год И.Б. Жил в Нью-Йорке. — П.В.), этажом выше, в квартире своей нынешней соседки. В Провинстауне, на Кейп Коде, я несколько недель околачивался. Приехал туда стишки читать и задержался, там было тихо, Провинстаун еще не был гомосексуальной столицей Восточного побережья [Бродский 1995]....

и так далее. еще подробнее здесь

www.nlobooks.ru/magazines/novo…
Please, sign up (it's quick!) or sign in, to post comments and do more fun stuff.